Страница 33 из 85
Он проснулся, окоченевший от холода и больной. Солнца не было. Казалось, что земля и небо стали еще более серыми. Дул сырой, холодный ветер, и вершины холмов белели изморозью. Пока он разводил огонь и кипятил воду, воздух сгустился и побелел. Снег был мокрый — не то снег, не то дождь, хлопья крупные и водянистые. Они таяли, не успев коснуться земли, но их падало все больше и больше, они покрывали землю и тушили огонь, не давая мху разгореться.
Это было для человека сигналом к тому, чтобы снова завязать узел и, спотыкаясь, брести вперед, не зная куда. Его не интересовали больше ни «страна маленьких палок», ни Биль, ни тайник под перевернутой лодкой у реки Диз. Он был во власти одного слова — «есть». Он обезумел от голода. Он не обращал внимания на взятый им путь, лишь бы этот путь вел его по топким низинам. Он пробирался по мокрому снегу к водянистым болотным ягодам, с корнем вырывал тростник. Но эта безвкусная пища не могла удовлетворить его. Он нашел какую-то травку, имевшую кислый вкус, и съел все, что мог найти, но ее было очень мало, так как это было ползучее растение, скрывавшееся под несколькими дюймами снега.
В эту ночь у него не было ни огня, ни горячей воды, и он залез под одеяло, чтобы уснуть тревожным сном голодного. Снег превратился в холодный дождь. Человек несколько раз просыпался, почувствовав, что дождь падает ему прямо на лицо. Наступил день — серый, бесконечный. Дождь перестал. Острота голода притупилась. Чувствительность, поскольку она выражалась в страстном желании есть, исчезла. Осталась лишь тупая, тяжелая боль в желудке, но она не особенно беспокоила путника. Он стал немножко спокойнее и снова почувствовал интерес, главным образом к «стране маленьких палок» и к тайнику у реки Диз.
Он разодрал на полосы остатки одного из своих одеял и перевязал кровоточащие ноги. Забинтовал также свою поврежденную щиколотку и сделал приготовления ко дню пути. Подойдя к узлу, он долго стоял в раздумье над плоским мешочком из оленьей кожи, но в конце концов взял его с собой.
От дождя снег растаял, и только вершины холмов еще белели. Показалось солнце, и путнику удалось определить страны света, но он уже понял, что заблудился. По всей вероятности, за последние дни пути он слишком далеко отклонился влево. Теперь он держал правее, чтобы снова попасть на правильный путь.
Несмотря на то что муки голода были теперь не так нестерпимы, как раньше, он сознавал, что сильно ослабел. Он вынужден был часто останавливаться для отдыха и набрасывался на болотные ягоды и тростник. Язык его пересох, распух и покрылся как бы тонким волосатым покровом; во рту был горький вкус. Сердце тоже причиняло ему немало страданий. Через каждые несколько минут оно безжалостно начинало выстукивать своё «тук-тук-тук», мучительно билось и кидалось то вверх, то вниз. Он задыхался и изнемогал, голова у него кружилась.
К полудню он нашел в большой луже двух пескарей. Вычерпать ее было невозможно, но теперь он больше владел собой, и ему удалось поймать их жестяным ведерком. Они были не длиннее его мизинца, но он не ощущал особенного голода. Тупая боль в желудке становилась все более тупой и слабой. Можно было подумать, что желудок его дремлет. Он съел рыбу сырой, жуя ее с добросовестной тщательностью, потому что только рассудком принуждал себя к Этому. Ему не хотелось есть, но он знал, что это нужно, чтобы жить.
Вечером он поймал еще трех пескарей, двух съел, а одного оставил на завтрак. Кое-где солнце высушило отдельные клочья мха, и он имел возможность согреться кипятком. В этот день он прошел не более десяти миль, а на следующий день, продвигаясь вперед, когда сердце не беспокоило его, он прошел не больше пяти. Но желудок не причинял ему теперь ни малейшего беспокойства, он как бы уснул. Человек шел теперь по незнакомой местности, где было больше карибу и волков. Вой последних часто разносился по пустыне, и однажды перед ним появились три волка, но тотчас же скрылись.
Еще одна ночь; наутро, став благоразумнее, он развязал кожаный ремешок, которым был связан плоский мешочек из оленьей кожи. Из его открытого отверстия желтым потоком полился крупный золотой песок и посыпались золотые самородки. Путник разделил золото на две приблизительно равные части, одну половину спрятал, завернув ее в кусок одеяла, на каменном бугре, а другую всыпал обратно в мешочек. Он начал отрывать полосы от единственного оставшегося одеяла, чтобы обвязывать ими ноги. Но он не хотел расстаться со своим ружьем, потому что в тайнике у реки Диз находились патроны.
Погода была туманная, и в этот день снова явился голод. Путник был очень слаб и страдал от частых головокружений, совершенно ослеплявших его. Он часто спотыкался и падал и однажды, споткнувшись, упал прямо на гнездо птармиганов. Там было четыре едва вылупившихся птенца, всего лишь по одному дню от роду — маленькие трепещущие комочки; каждый из них можно было проглотить одним глотком. Он пожирал их с яростной жадностью, запихивая в рот живыми; они хрустели под его зубами, как яичная скорлупа. Мать кружилась вокруг него, испуская громкие крики. Он пытался убить ее ружьем, как палкой, но она отлетела в сторону. Тогда он начал бросать в нее камнями и случайным ударом переломил ей крыло. Птица отлетела, прыгая и волоча свое крыло, а он все продолжал преследовать ее.
Маленькие птенчики только раздразнили его аппетит. Неуклюже прихрамывая и качаясь на своей поврежденной ноге, бросал он камни и хрипло кричал; по временам он ковылял молча, терпеливо и угрюмо поднимаясь после каждого падения и протирая рукою глаза, когда головокружение грозило одолеть его.
Преследование привело его к болотистому дну долины, и он внезапно наткнулся на человеческие следы в пропитанном водой мху. Это были не его следы — он это ясно видел. По всей вероятности, это были следы Биля. Но остановиться он не мог, потому что птица продолжала удаляться. Прежде всего нужно было поймать ее, а потом вернуться к следу и посмотреть, в чем там дело.
Наконец он загнал птицу, но и сам остался без сил. Она лежала на боку, задыхаясь. Он лежал, также задыхаясь, в десяти шагах от нее, не имея сил подползти к ней. Когда же он оправился, птица, отдышавшись, перелетела на другое место, как только он протянул к ней свою жадную руку. Погоня возобновилась. Наступила ночь, и птица спаслась. От слабости человек споткнулся и, с узлом за плечами, упал лицом вниз, разбив себе щеку. Он долго лежал не двигаясь, потом повернулся на бок, завел часы и так пролежал до утра.