Страница 32 из 85
Человек выругался и отшвырнул ружье. Сделав усилие подняться на ноги, он громко застонал. Это было медленное и трудное дело. Суставы его были подобны ржавым петлям. Суставные связки двигались тяжело и болезненно, и малейшее сгибание и разгибание требовало громадного напряжения воли. Когда ему удалось наконец твердо стать на ноги, он потратил еще несколько минут на то, чтобы принудить себя стать прямо, по-человечески.
Он вскарабкался на небольшой бугор и осмотрелся вокруг. Ни деревьев, ни кустов, ничего — сплошное море серого мха; и только серые скалы, серые озерки и серые ручейки вносили в это море некоторое разнообразие. Небо серое. Ни солнца, ни намека на солнце. Он не мог сообразить, где север, и забыл, с какой стороны вчера пришел к этому месту. Но он не заблудился; в этом он был уверен. Скоро он придет к «стране маленьких палок». Инстинкт говорил ему, что это недалеко, где-то влево, может быть, даже там, за ближайшим холмом.
Путник вернулся, чтобы сложить и увязать свой узел и следовать дальше. Он убедился, что все три пакетика со спичками в целости, и не стал тратить время на их пере-считывание. В раздумье остановился он над плоским мешочком из оленьей кожи. Мешочек был невелик; он мог уместиться в двух его пригоршнях. Но человек знал, что мешочек весит столько же, сколько весь остальной груз — пятнадцать фунтов, и это беспокоило его. Наконец он отложил мешочек в сторону и начал упаковывать узел. Потом остановился еще раз взглянуть на мешочек из оленьей кожи. Вдруг он поспешно схватил его опять и бросил вызывающий взгляд вокруг, как бы опасаясь, что пустыня ограбит его. И когда он поднялся и неверным шагом двинулся в путь, мешочек снова находился в узле за его спиной.
Человек направился влево, то и дело останавливаясь нарвать болотных ягод. Щиколотка у него одеревянела, хромота заметно усилилась, но боль в ноге совершенно заглушалась болью в желудке. Приступы голода были остры и мучительны. Они грызли и грызли его, пока он не перестал соображать, какого направления нужно держаться, чтобы добраться до «страны маленьких палок». Болотные ягоды не заглушали голода и только своим соком раздражали и щипали язык и нёбо.
Человек добрался до долины, где птармиганы
[28]
[Птармиган — белая куропатка.]
, шумя крыльями, взлетали с камней и кочек. «Кэр-кэр-кэр!» кричали они. Он бросал в них камнями, но не мог попасть. Он снял с плеч узел и начал красться вслед за ними, как кошка за воробьями. Острые камни врезались ему в ноги, и колени оставляли кровавый след, но муки голода заглушали боль. Он полз по мокрому мху, насквозь промочив одежду и застудив тело. Терзаемый лихорадочным голодом, он не чувствовал даже и этого. И все время перед ним, хлопая крыльями, взлетали куропатки, пока их крик «кэр-кэр-кэр» не стал звучать насмешкой над ним; и он проклинал их и громко посылал им вслед их собственный крик.
Один раз он наткнулся на птицу, которая, повидимому, спала. Он не заметил ее, как вдруг она вылетела из своего убежища прямо ему в лицо. Вздрогнув от неожиданности, он успел лишь сделать инстинктивное движение, чтобы схватить птицу, и в руках у него остались два-три пера из ее хвоста. Он глядел ей вслед, полный ненависти, точно она причинила ему какое-нибудь страшное зло. Затем вернулся и поднял узел.
Среди дня он достиг долин и низменностей, где дичи было больше. Мимо прошло стадо карибу — двадцать с чем-то животных, — мучительно близко, на расстоянии ружейного выстрела. Его охватило безумное желание броситься вслед за ними. Ему казалось, что он может догнать их. Черная лисица, держа в зубах птармигана, подошла близко к нему. Человек закричал. Это был ужасный крик. Лисица испугалась и убежала, но не выронила куропатки.
Под вечер он шел по течению потока, мутного от известковой почвы и пробивавшегося сквозь разбросанные пучки тростника. Крепко сжав тростник почти у — самого корня, путник вытащил нечто вроде молодой луковицы, величиной не больше обойного гвоздя. Луковица была очень нежная, и зубы человека с хрустом впились в нее; он уже предвкушал наслаждение от еды. Но волокна луковицы оказались жесткими. Они пропитались водой так же, как и болотные ягоды, и были совершенно несъедобны. Несмотря на это, человек отбросил в сторону свой узел и на руках и на коленях полез в гущу тростника, хрустя и чавкая, как жвачное животное.
Он очень устал и часто испытывал желание отдохнуть, лечь и заснуть; но что-то все время заставляло его двигаться вперед — даже не желание добраться до «страны маленьких палок», а просто голод. Он искал в лужах лягушек и ногтями рыл землю в поисках червей, хотя знал, что ни те, ни другие не водятся так далеко на севере.
Он тщательно заглядывал в каждую лужу и наконец, когда уже спустились долгие сумерки, заметил в одном из маленьких прудков одинокую рыбу, похожую на пескаря. Он погрузил руку по плечо в воду, но рыба ускользнула. Тогда он принялся ловить ее обеими руками, подымая со дна мутную грязь. От волнения он упал в лужу и промок до пояса. После этого вода еще больше замутилась, было совершенно невозможно разглядеть рыбу, и он вынужден был ждать, пока муть осядет.
Преследование возобновилось и длилось, пока вода опять не стала» мутной. Но он уже не мог ждать. Отвязав свое жестяное ведерко, он принялся вычерпывать воду из лужи. Вначале он черпал с дикой яростью, забрызгивая самого себя и выливая воду на такое близкое расстояние, что она текла обратно в лужу. Потом стал работать с большей осторожностью, стараясь сохранять хладнокровие, хотя сердце его отчаянно билось и руки дрожали. Через полчаса лужа была осушена. На дне не оставалось и чашки воды. Но рыбы не было. Он нашел скрытую между камнями щель, через которую она спаслась в смежную, большую лужу; эту лужу он не мог бы вычерпать в целые сутки. Если бы с самого начала он знал о существовании этой щели, он мог бы заложить вход в нее камнями, и рыба была бы в его руках.
С такими мыслями он выкарабкался из лужи и опустился на сырую землю. Сначала он тихо заплакал, потом громко зарыдал на всю безжалостную пустыню, кольцом охватившую его со всех сторон, и еще долго (после этого он вздрагивал от громких всхлипываний без слез.
Путник развел огонь и согрел себя тем, что пил кружками горячую воду; затем устроился на ночь на каменистом бугре, как и в прошлую ночь. Ложась спать, он осмотрел, не отсырели ли его спички, и завел часы. Одеяла вымокли и стали липкими. Ноющая боль в щиколотке не утихала. Но он чувствовал только одно — голод, и сквозь тревожный сон ему чудились пиры и празднества и пища в самых разнообразных видах.