Страница 19 из 85
Блаженство от него бежит,
Несчастный полон лишь собой…
Бедняга задохнулся и не мог читать дальше. Он вскочил с места, швырнул книгу за борт и исчез в своей каюте. «Верьте или нет, — сказал Филипс, — он не показывался оттуда в продолжение двух месяцев. Пришлось сочинить потом целую историю, чтобы объяснить моему англичанину, куда девался его Вальтер Скотт».
Эта история показывает, что напускного молодечества Нолану хватило не надолго. Сперва он, как рассказывают, держался весьма развязно, называл приговор мистификацией и фарсом, утверждал, что очень доволен путешествием, и тому подобное. Однако, когда он вышел из своей каюты после случая с Вальтером Скоттом, это был другой человек. Он никогда больше не участвовал в чтении вслух, разве только если читали Шекспира, или библию, или что-нибудь столь же знакомое. Но не только это. Он никогда больше не общался коротко с другими молодыми людьми. Когда мне пришлось познакомиться с ним, он был робок и замкнут, очень редко заговаривал первым с людьми, и лицо его носило выражение усталости и тревоги.
Когда капитан Шоу — если это, повторяю, был Шоу — направлялся домой, корабль, к общему удивлению, бросил якорь у одного из Уиндвордских островов и стоял там целую неделю. Команда шутила, что офицерам наскучила солонина и они решили, прежде чем плыть домой, полакомиться супом из черепахи. Однако через несколько дней у того же острова появился «Уоррен». Корабли обменялись приветствиями. С «Уоррена» прислали почту и газеты для направляющихся на родину и сообщили, что идут в дальнее плавание и имеют инструкцию принять на борт Нолана со всеми его пожитками. Нолан был очень бледен, когда ему предложили приготовиться ко второму путешествию. Он достаточно хорошо ориентировался по звездам и знал, что близок к дому. Теперь оказывалось, что ему туда не вернуться, даже в тюрьму. Это была первая из двадцати пересадок, ознаменовавших длинное путешествие Нолана. Он побывал на доброй половине лучших кораблей нашего флота, и он ни разу не подошел ближе чем на несколько сот миль к берегам родины, имя которой он пожелал никогда не слышать.
Это, должно быть, произошло в то плавание — я имею в виду бал, на котором Нолан танцовал с миссис Грэф, прославленной в то время красавицей-южанкой. Корабль долго стоял в неапольской бухте, наши офицеры очень сдружились с англичанами и решили после многих празднеств дать ответный бал на борту корабля. Как это им удалось на «Уоррене», честное слово, не знаю. Возможно, конечно, что это был не «Уоррен», а возможно также, что дамы в то время требовали для себя меньше места. Офицеры решили использовать для каких-то надобностей каюту Нолана, но они никак не хотели просить его об одолжении, не пригласив его самого на бал. Капитан разрешил пригласить Нолана, однако с условием, что офицеры возьмут на себя ответственность, что он не будет разговаривать с посторонними, которые могли бы «передать ему сведения».
Итак, бал был в разгаре, самый веселый, конечно, бал на свете, ибо я не слыхал о бале на борту военного корабля, который не имел бы этого отличительного качества. Дамское общество состояло из семьи американского консула, двух или трех путешественниц, забравшихся в эти далекие края, и прелестного цветника англичанок — девиц и дам.
Офицеры, сменяя друг друга, держались подле Нолана иг занимали его беседой, чтобы помешать ему завести разговор с кем-нибудь из гостей. Один танец сменялся другим, веселье возрастало, и постепенно даже почетные охранители Нолана решили, что все сошло без задоринки. Правда, когда одна из англичанок попросила, чтобы ее познакомили с американскими танцами, случилось небольшое происшествие. Тогда все танцовали контрдансы. Негритянский оркестр, радостно посовещавшись, грянул «Вирджин-Рил», затем перешел на «Моней-Маск», и следующим номером, по обычаю, должен был быть «Дорогие тринадцать»
[12]
[Имеются в виду тринадцать звезд на флаге США (по числу существовавших в то время штатов).]
. Только что Дик, дирижер, постучал палочкой своим скрипкам и повернулся с изысканным поклоном, чтобы объявить: «Дорогие тринадцать», леди и джентльмены!», как он до этого объявлял «Вирджин-Рил», пожалуйста!» и «Моней-Маск», пожалуйста!» — вдруг юнга трогает его за плечо, шепчет ему что-то на ухо, и Дик не объявляет названия танца. Он ограничивается поклоном, взмахивает палочкой, и все принимаются танцовать. Офицеры учат англичанок новым па, но не объясняют им, почему танец не имеет названия.
Но это не та история, о которой я начал рассказывать. Как я уже сказал, Нолан и его охранители постепенно перестали стеснять друг друга, и вот Нолан с самым естественным видом подходит к ослепительной миссис Грэф и кланяется ей.
— Я надеюсь, вы помните меня, мисс Рэтледж, — говорит он. — Окажите же мне честь потанцовать со мной.
Это произошло в одно мгновение. Феллоуз, который был с ним, ничего не мог поделать.
Красавица засмеялась.
— Я уже больше не мисс Рэтледж, мистер Нолан, — сказала она, — но я все же охотно с вами протанцую.
Она кивнула Феллоузу, как бы говоря, что он может на нее положиться, и ушла с Ноланом.
Нолан решил, что судьба ниспослала ему счастливый случай. Он знал свою даму по Филадельфии, встречался с нею не рад в других местах, это была настоящая удача. В контрдансах нельзя помногу разговаривать, как, например, в котильоне или даже в вальсе, но все же и здесь вы можете обменяться словами, так же как взглядом и улыбкой. Он начал издалека, заговорил о ее путешествии, о Европе, о Везувии, о французах, а когда они прошлись и стали сзади, ожидая снова очереди, он спросил в упор, чуточку побледнев, как она позднее мне рассказывала:
— Ну, что слышно на родине, миссис Грэф?
И тогда эта удивительная женщина поглядела на него. Боже, как она на него поглядела!
— На родине, мистер Нолан? Разве вы не пожелали не слышать больше о вашей родине?
И она, бросив его, ушла на палубу к своему мужу. Нолан остался один, — он, должно быть, уже привык к этому. Больше он не танцовал.
Я чувствую, что рассказываю очень сбивчиво, но едва ли кто мог бы связать теперь все эти происшествия в единую историю. Я, во всяком случае, не сумею.
Эти эпизоды, которые я привожу и в подлинности которых нет повода сомневаться, я выбираю из целой груды рассказов, значительная доля которых представляет собою сущие басни.