Страница 20 из 85
Более счастливым был эпизод из плаваний Нолана, относящийся уже к первым годам войны. Я слыхал эту историю в трех или четырех вариантах. На каком корабле она имела место, не берусь сказать. Так вот, во время большой артиллерийской дуэли нашего и английского фрегатов — это было боевое крещение нашего флота — вражеское ядро ударило прямым попаданием в бортовое отверстие и убило на месте командующего офицера и почти всю прислугу орудия. Можно, конечно, рассуждать о храбрости сколько угодно, но это было страшное зрелище. Когда уцелевшие люди немного пришли в себя и стали вместе с санитарами оттаскивать прочь тела убитых и раненых, вдруг среди них появляется Нолан, без сюртука, с банником в руках, и, приняв на себя командование, приказывает одним унести раненых, другим оставаться на месте, — все это с величайшим спокойствием и с той уверенностью, которая заставляет людей отбросить боязнь и поверить в себя.
Он сам зарядил пушку, навел ее на неприятеля и скомандовал открыть огонь. Он остался командовать, присев на лафет, под вражеским огнем; пока его пушка остывала, поддерживал дух прислуги, обучал ее искусству артиллерийского дела и наконец добился вдвое большей интенсивности огня, чем любой другой офицер на фрегате. К ним приблизился коммодор, обходивший батареи и подбодрявший людей, и Нолан, коснувшись шляпы, сказал ему:
— Я учу их, сэр, делать так, как это принято у нас в артиллерии.
Тут все варианты этой истории сходятся. Коммодор ответил:
— Я это вижу, и я благодарю вас, сэр. Я никогда не забуду этого дня, сэр, и вы также его не забудете, сэр.
Когда сражение пришло к концу и англичане сдались, коммодор посреди официальной церемонии на шканцах сказал:
— Где же мистер Нолан? Позовите сюда мистера Нолана.
Когда Нолан пришел, он обратился к нему:
— Мистер Нолан, мы все сегодня выражаем вам признательность. Сегодня вы вместе с нами. Ваше имя будет названо в донесении.
И старик снял свою церемониальную шпагу и опоясал ею Нолана. Мне рассказал об этом человек, который там был. Нолан плакал, как ребенок. Он не носил шпаги с того самого проклятого дня в форте Адамсе. После он надевал эту старинную французскую шпагу, награду коммодора, при всех торжественных случаях.
Имя Нолана было названо в донесении. Говорили, что коммодор ходатайствовал о его помиловании и даже обратился по этому поводу с письмом к военному министру. Ничего из этого не вышло. К тому времени дело Нолана, как я уже говорил, стали игнорировать в Вашингтоне, и заключение Нолана продолжалось в силу той простой причины, что его некому было прекратить.
Все это происходило пятьдесят лет назад. Если Нолану было тогда тридцать, значит он умер почти восьмидесяти. Нужно сказать, что когда ему стукнуло сорок лет, на вид ему можно было дать шестьдесят. С той поры он, как мне кажется, ничуть не менялся. Как можно заключить по рассказам, он побывал за эти годы на всех морях, куда ходят корабли, но почти не бывал in суше. Он свел знакомство, шапочное по крайней мере, с большим числом офицеров нашего флота, чем доводится свести любому морскому министру. Он сказал мне раз со своей степенной улыбкой, что, наверно, никто в мире не ведет такой методический образ жизни, как он. «Вы слыхали, наверно, как ваши друзья называют меня Железной маской
[13]
[Железная маска — легендарный узник Бастилии, которого заставляли постоянно носить маску.]
, а ведь Железная маска был занятым человеком». Он сказал, что, по его мнению, читать беспрерывно так же дурно, как отдаваться беспрерывно любому другому занятию, но что он читает пять часов в день. «Затем, — сказал он, — я посвящаю время своим тетрадям, записываю мысли, возникающие у меня в связи с прочитанным, потом я вожусь с альбомами». Его альбомы были очень интересны. У него было их семь или восемь штук, по разным предметам. Я помню, один был отведен истории, другой естественным наукам, был также альбом, называвшийся «Всякая всячина». Основной материал альбома составляли вырезки из газет, но это было не все. Там были засушенные растения, раковины, укрепленные на отдельных листах, резное дерево, и кость, и множество прекрасных рисунков. Он великолепно рисовал. Там были самые забавные рисунки и самые трогательные рисунки, какие мне приходилось когда-либо видеть. Интересно, кому теперь достанутся альбомы Нолана!
Итак, он сказал мне, что чтение и записи составляют его основное занятие и что они отнимают у него ежедневно семь часов. «Каждый человек ищет помимо занятия какого-либо развлечения, — продолжал он; — мое развлечение — мир природы». Этому он отдавал еще два часа. Команда носила ему птиц и морских животных. Но в дальнем плавании ему приходилось ограничивать свои наблюдения сороконожками, тараканами и тому подобной мелкотой. Он был единственным из натуралистов, встречавшихся мне, кто знал в мельчайших деталях повадки москита или домашней мухи.
Таким образом, эти девять занятых часов составляли основное времяпрепровождение Нолана. Остальные часы он беседовал с кем-нибудь или прогуливался по палубе. До самой старости он много ходил. Он придавал большое значение моциону, и я не слыхал, чтобы он когда-либо был болен. Если кто-нибудь другой болел, нельзя было найти более внимательной сиделки; кроме того, он разбирался в медицине много лучше, чем большинство судовых докторов.
Я познакомился с Филиппом Ноланом, когда молоденьким мичманом был впервые назначен на корабль. Это было через шесть или восемь лет после Английской войны. Это было также после подписания договора о работорговле
[14]
[Речь идет о Гентском договоре, заключенном США с Англией после войны 1812–1814 годов, но которому американское правительство обязалось преследовать торговлю рабами, похищенными на африканском побережье.]
, и наша законодательная палата принимала кое-где кое-какие меры борьбы с гнусной перевозкой негров. С такого рода поручением мы отплыли в южную часть Атлантического океана. Увидев на корабле Нолана, я решил, что это должен быть капеллан
[15]
[Капеллан — священник.]