Страница 18 из 85
Вы обеспечите его жилищем, продовольствием и одеждой в той мере, какая соответствовала бы его прежнему званию.
Офицеры корабля могут общаться с заключенным в той мере, в какой сочтут для себя удобным. Обращение с заключенным на корабле не должно иметь в себе ничего унижающего его достоинство, равным образом не следует без надобности напоминать ему, что он находится в заключении. Но ни под каким видом заключенный не должен слышать о родине или получать о ней какие-либо сведения. Вы сделаете специальное внушение всем офицерам вашего корабля в том смысле, что строжайшее соблюдение этого правила является основным условием осуществления приговора.
Решение правительства предусматривает, что заключенный более не увидит родину, от которой он отрекся. Перед концом вашего плавания вы получите приказания, дополняющие настоящую инструкцию в указанном смысле.
Примите мои заверения.
За морского министра,
В. Саутард
».
Если бы я сохранил документ целиком, мы обладали бы первым звеном в истории заключения Нолана. От капитана Шоу, если это был действительно Шоу, документ перешел к тому, кто наследовал его инструкцию, и дальше к следующему таким же образом.
Правила обращения с Человеком без родины, которые я наблюдал на нескольких кораблях, были, как я уже сказал, выработаны в самом начале. Ни одна кают-компания не желала видеть Нолана своим постоянным гостем, потому что в его присутствии нельзя было говорить ни о родной стране, ни о возвращении домой, ни о политике, ни о литературе, ни о перспективах войны и мира — словом, налагался запрет почти на все излюбленные в дальнем плавании застольные темы. Однако лишать его совсем общества казалось жестоким. С матросами ему разрешалось беседовать лишь в присутствии офицера. С офицерами он мог общаться невозбранно. Он постепенно становился замкнутым, хотя к некоторым из нас привязался; так, он подружился со мной. По понедельникам капитан приглашал его к обеду. Дальше следовали приглашения кают-компаний в порядке очереди. В зависимости от размеров корабля офицеры встречались с ним за обедом чаще или реже. Завтракал он в одиночестве в своей каюте, дверь в которую всегда была в поле зрения часового или кого-нибудь из вахтенных. Ужинал он также один. Когда у морской пехоты или у матросов было какое-нибудь торжество, им разрешалось иногда приглашать «Штатские пуговицы», как они называли Нолана. Он приходил в сопровождении офицера, и матросам запрещалось в это время говорить о родине. Эти визиты, очевидно, должны были служить в назидание команде. Матросы прозвали Нолана «Штатские пуговицы», так как на принятом в армии форменном платье, которое он всегда, по собственному выбору, носил, ему запрещалось иметь форменные пуговицы, украшенные гербом отвергнутой им родины.
Как-то вскоре после моего поступления во флот я был на берегу в компании старших офицеров с нашего корабля и с «Брендиуайна», который мы встретили в Александрии. Нам разрешили совершить прогулку в Каир и к пирамидам. В то время как мы тащились туда (путь приходилось проделывать на ослах), у старших офицеров завязался разговор о Нолане, и кто-то из них рассказал о принятой системе контроля за его чтением и вообще за литературой, попадающей к нему в руки. Нолану не разрешалось сходить ка берег, даже если корабль стоял в порту месяцами, и время для него текло медленно. Поэтому всем разрешалось снабжать его книгами, при том непременном условии, что книги не были изданы в Америке и ни словом о ней не упоминали. Это было не столь трудным условием, ибо в Восточном полушарии тогда интересовались Соединенными штатами не больше, чем сейчас Парагваем. Нолан прочитывал также рано или поздно все иностранные газеты, попадавшие на корабль, но прежде их просматривал кто-либо и удалял при помощи ножниц все упоминания об Америке. Это получалось подчас не очень удачно, в особенности когда на оборотной стороне листа было что-нибудь весьма невинное. Читая речь английского министра или описание одного из наполеоновских сражений, бедный Нолан вдруг видел перед собой дыру, потому что на обороте было вырезано объявление о рейсах нью-йоркского пакетбота или выдержка из обращения президента Соединенных штатов. Я впервые тогда услышал об этой системе контроля, которую потом мне пришлось самому усердно проводить в жизнь. Я хорошо это помню, потому что как раз тогда бедняга Филипс, ехавший с нами, рассказал о происшествии, случившемся с Ноланом в его первое плавание; больше об ртом плавании мне ничего так и не пришлось узнать.
Они огибали мыс Доброй Надежды и задержались, чтобы нанести визит английскому адмиралу. Когда они собрались продолжать свое плавание — а они направлялись в Индийский океан — Филипсу посчастливилось позаимствовать у английского офицера целую библиотеку. Среди этих книг была уготованная самим дьяволом «Песнь последнего менестреля»
[11]
[Поэма Вальтера Скотта, вышедшая в 1805 году.]
, о которой все они много слыхали, «о которую еще никто не читал. Она, я думаю, тогда только что появилась. Никому, конечно, не приходило в голову, что в книге может быть что-либо неподходящее для Нолана. Итак, однажды после обеда они пригласили Нолана присоединиться к их кружку. Они сидели на палубе, курили и читали вслух по очереди; сейчас это редко можно наблюдать на корабле, но когда я был молод, мы постоянно проводили так свободное время. Когда пришла очередь Нолана, он взял книгу и стал читать. Читал он очень хорошо. Как я уже говорил, поэму никто не знал ранее, знали только, что там говорится про чудеса и про рыцарские подвиги и что все это происходило добрую тысячу лет назад. Бедный Нолан прочитал всю пятую песнь, сделал паузу, отпил из стакана и начал, ничего не подозревая:
Коль жив без сердца человек,
Не знавший радости вовек…
Сейчас кажется странным, что можно было не знать, что следует за этими строками. Однако было именно так, и бедный Нолан продолжал механически читать:
Вскричать: «О, родина моя!»
Тут слушатели почувствовали себя не в своей тарелке. Он же решил, очевидно, «проскочить» и, слегка изменившись в лице, продолжал:
И услыхать ответный зов,
Презрев для милых берегов
Чужие, дальние моря,
Коль жив такой, приметь его…
Теперь все были в страшном волнении. Каждый надеялся, что Нолан перевернет страницу и начнет с нового места. Но он уже не владел собой. Он замолк на мгновение, лицо его залилось густой краской, он продолжал:
Знай, менестрель, не для него
Музыка песни сладкой той.
Пускай он в злате, знаменит,