Страница 125 из 167
Около полуночи он прошёл по землянкам и всех поднял. Приёмник был у связистов, ящик с ободранным лаком. Его вытащили наружу и поставили на снарядный ящик. Народу набежало человек шестьдесят. Стояли в темноте, кто в чём, половина босиком, и слышно было, как в роще возятся птицы. Потом сквозь треск донесся голос, и все замолчали.
Читали приказ. Сказано было, что Москва будет салютовать сегодня в двадцать четыре часа двенадцатью залпами из ста двадцати орудий. До двенадцати оставалось ещё полчаса. Мы продолжали стоять, кто‑то курил, несколько человек метнулись за сапогами. Потом началось, в приёмнике залпы звучали глухо и далеко, будто били в подушку, и между ними была ровная пауза. Я стоял между Кондратом и Артёмом и думал, что в школе про это была ровно одна строчка. Первый салют, август сорок третьего, Орёл и Белгород, двенадцать залпов. Кажется, за войну насчитали не одну сотню таких залпов.
Кузьмин рядом снял пилотку и держал её в руке, пока не кончилось. Артём смотрел на приёмник так, будто там можно было что‑то разглядеть. У меня защипало в глазах, я проморгался и еще сильнее стиснул зубы.
Шестого вечером Батя разрешил выдать тем, кто отлетал, сто грамм. Наливал Спиридоныч, мерным стаканчиком, и держался при этом торжественно как никогда.
Восьмого мы перелетели на бывшее немецкое поле у Томаровки. Оно было большое и обжитое: полоса укатана, рулёжки отсыпаны щебнем, у капониров дощатые настилы. Всё это при отходе завалили так, что первые сутки мы в основном разгребали. Полосу перед уходом пробовали портить, но времени у них было мало, и вышло небрежно: две воронки в начале разбега, которые засыпали к вечеру, и одна ямина в стороне, куда всё равно никто не рулил. По краям стояли и лежали их машины. Три «юнкерса» без моторов, «мессер» без хвоста, срезанного явно своими на металл, что‑то транспортное, обгоревшее до рёбер. И повсюду железо, жесть, банки, ящики, провода, тряпьё.
Я обошёл ближний скелет кругом и остановился.
‐ Жесть. – протянул я.
‐ Где жесть? – Кондрат обернулся. – Тут дюраль один, я уже смотрел.
Объяснять я ничего не стал и вообще пожалел, что открыл рот. Но рядом оказался Аркаша и немедленно вклинился: у них в инструментальном жестянщики именно так и ругались, когда лист вело коробом, слово это цеховое, старое, а Кондрат просто с листом не работал. Тот ответил, что он работал со всем. Спорили минут пять, и с той недели «жесть» пошла гулять по полку, а к концу августа так говорили уже все, включая Пахомыча, который, разумеется, слышал это ещё на автобазе.
Трофеев набрали от души и долго делили. Механикам достался инструмент, и Кондрат ходил счастливый с плоскогубцами, у которых ручки были обтянуты чем‑то красным. Клава уволокла ящик немецких щёток по металлу и потом ими вычищала стволы, утверждая, что наши хуже. Пахомыч нашёл рулон толстой промасленной бумаги, разрезал на куски и раздал всем под матрац, объяснив, что от земли сыростью тянет и что об этом никто не думает, пока не заболит поясница.
Гуреев два дня ходил с блокнотом и переписывал бортовые номера с обломков, а потом вывесил боевой листок: тридцать одна машина, из них четырнадцать целых.
А в трёх километрах, в деревне, стояла целая баня. Деревни как таковой не было – половину сожгли, половину растащили на блиндажи. А банька уцелела, потому что стояла на отшибе у ручья и была маленькая и неказистая. После кубанского саманного сарая с каменкой из битого кирпича, где мы в июне топили по‑чёрному, эта показалась нам роскошью. Сруб, чугунная дверца, полок в два яруса, и топилась она по‑белому, без всякого выветривания. Немцы ею, судя по всему, пользовались: внутри висела чужая полка с гвоздями и стояло цинковое корыто.
Пахомыч достал веники из‑под своих нар, где они лежали с самой Дубровки, и перевязал заново. Оставалось двадцать четыре. Он раздавал их в предбаннике по одному и каждому смотрел в лицо, будто прикидывал, стоит ли доверить такую ценность.
‐ Ты им работай с умом, – предупреждал он. – не хлещи как попало.
Пошли партиями по восемь, начиная с тех, кто утром не в готовности. Жар держался такой, что Кузьмин было полез наверх, но уже через пару минут слез обратно.
Я забрался на верхний полок и минут пятнадцать подряд не думал ни о чём. Рубец в пару отпустил совсем, и я про него забыл на весь вечер. Артём парился отчаянно и неумело, обжёгся, полез вниз, потом снова наверх. Пётр пришёл с последней партией, вдвоём с Гавриловым.
После я сидел на бревне у ручья, и бабка из уцелевшей хаты вынесла нам молока в двух кринках, и брать за него ничего не стала, просто стояла рядом и смотрела, как мы пьём. Патрон лежал тут же и грыз найденный где‑то немецкий сапог, отбирать не стали.
Одиннадцатого меня разбудили в четыре, и с этого дня началось. Я был уверен, что теперь всё пойдёт как по накатанному: они бегут, мы идём следом, через неделю Харьков. Из школьного курса выходило именно так.
Мы отходили пять вылетов. Двенадцатого шесть. К обеду двенадцатого исправных машин осталось шестнадцать. Заболотный, у которого Батя каждый вечер спрашивал, сколько будет готово к утру, с того дня отвечать точно перестал: говорил «сколько успеем» и уходил.
Тяжёлее всего было тринадцатого. Нас подняли по тревоге в час дня шестёркой, и «Тополь» вёл нас голосом, потому что бомбардировщики шли низко и посты их заметили поздно. Восемнадцать «юнкерсов» под прикрытием работали по нашим танкам, которые с утра держались у высоты южнее Богодухова и уйти оттуда не могли.
Радио у меня сдохло на четвёртой минуте. Сначала пошёл треск, потом стало тихо. Я щёлкал переключателем и стучал по коробке кулаком, не помогло. Артём заметил быстро. Подошёл ближе, чем ходил обычно, встал почти вплотную и смотрел на меня, пока я не обернулся.
Я показал ему рукой на ухо и махнул ладонью поперёк. Дальше мы работали вдвоём и молча. Он держался у меня на крыле и не отставал ни на метр, а я вёл его туда, куда сам считал нужным, и не мог ни спросить, ни предупредить.
Первый заход был чистый. Мы обрушились на замыкающее звено сверху, я всадил ведущему в правый мотор с полутора сотен, и он потянулся в сторону со снижением. Следом из строя вывалились ещё двое – сбросили бомбы на пустое поле и отвернули, не дожидаясь своей очереди.