Небесный этюд. Дилогия

Глава 13

Тринадцатого и четырнадцатого враг ещё пытался мериться силами, только уже не так рьяно, будто по инерции. Мы отходили в те дни по три вылета и один раз вообще никого не встретили.

А числа с семнадцатого стало ясно, что он пятится. Сначала об этом сказал Гуреев со сводкой в руках, затем подтвердили с земли, а потом мы и сами увидели. К двадцать третьему мы стояли ровно там же, откуда всё начиналось восемнадцать дней назад.

Рука зажила быстрее, чем я ожидал. Врач размотал бинт на четвёртые сутки, помял предплечье, велел сжать кулак и остался доволен. Седьмой осколок сидел на прежнем месте. Напоминал он о себе редко и почти всегда ночью, когда я ложился на левый бок: тянуло изнутри с тупой болью, как больной зуб, на который пока можно махнуть рукой.

Двадцать шестого нас перебросили вперёд. Недалеко, километров на тридцать, на поле за Гостищевом, где до нас стоял штурмовой полк и оставил после себя вытоптанную полосу и восемь пустых капониров. Мы расположились кое‑как со всем хозяйством, поставили две пары под сеть у самой канавы, а после двадцать восьмого, когда пригнали ещё шесть, стало и вовсе не повернуться.

Собирались сутки. Гринька, который к тому времени таскал в кузов всё, что подавали, вдруг встал и объявил, надо все переложить, иначе стремянки уйдут вниз, а нужны они будут первыми. Пахомыч дернулся было спорить, но и пробурчал.

‐ У нас на автобазе так и возили с тридцать восьмого да еще мелом на борту писали, что где лежит.

Подписывать у нас не стали, только переложили как надо. Гринька за нами не поехал. Он крутился у полуторок с утра, а когда стало понятно, что колонна уходит, встал у заднего борта и молчал. Мать его пришла к обеду и тоже постояла, обняв мальца за плечо. Пахомыч вынес Гриньке из‑под навеса свой топор с топорищем, стянутым проволокой под самым обухом, и сунул в руки, ничего не объясняя. Гринька взял, кивнул, сжав губы и глядя в землю, и отошёл на пару шагов. Немецкую пряжку он так и носил на верёвке, и сейчас рассеянно поглаживал ее пальцем. А когда полуторка тронулась, он бежал за ней метров сорок.

Патрон ехал во второй машине в ногах у Спиридоныча на мешках. Прыгать в кузов сам он теперь не мог, его подсаживали, и он от этого не то чтобы обижался, но всякий раз оглядывался, кто именно его берёт.

На новом поле было хуже с водой и лучше с тенью. Колодец один на всю округу, вода жёсткая, зато вдоль дороги стояли ветлы, и под ними до полудня держалась прохлада. Спиридоныч привёз свой бачок для воды с надписью мелом и повесил на том же уровне, что и в Дубровке, чтоб не доставал мерин.

Двадцать восьмого пригнали пополнение: шесть машин и четверых лётчиков. Батя обошёл их не спеша и каждому задал стандартные вопросы. Один, круглый и весёлый, ответил про Ла‑5 бодро – что имеет на ней двенадцать часов и что машина ему нравится. Батя смотрел на него молча секунд десять, и веселья у того поубавилось.

Второго июля Заболотный доложил Бате при мне: двадцать семь машин, исправных двадцать два. Столько за весь год я в полку не видел ни разу.

Я прикинул, что дальше. После Прохоровки фронт пойдет на запад, Белгород возьмут в начале августа. Помнил про салют. Дальше было сложнее: Харьков брали то ли три раза, то ли четыре.

Второго вечером Батя собрал всех у крыла крайней машины и предупредил, что завтра с рассвета работаем над своими танками. Их будет много, они пройдут вперёд. И кто в такой обстановке ударит по своим, отвечать будет лично перед ним.

Артподготовка началась в пять утра и била почти три часа. Я слушал её уже из кабины в готовности, поставив ноги на педали, и в какой‑то момент поймал себя на том, что собираюсь считать паузы. А их не было.

Взлетели в восемь двадцать. Восьмёрку вел Голубь: внизу мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым. Мезенцева он с июля так ни разу вперёд и не пустил, держал справа сзади и разговаривал с ним в эфире короткими сердитыми словами. Я это видел и не лез.

На подходе я минуты полторы просто смотрел вниз. По двум дорогам сплошным потоком шли наши колонны. А прямо по стерне россыпью ползли танки, и орудия их были повёрнуты на запад.

‐ Кама, я Тополь. Юго‑западнее вас группа, идут на колонны. До двадцати, высота две.

‐ Работаем, – Голубь не повысил голоса ни на полтона.

«Лаптёжники» шли двумя девятками и уже начинали пристраиваться в круг над головной колонной. Прикрытие висело выше и правее, и его было мало – четвёрка, может, шесть.

Голубь с Мезенцевым и Пётр связали верхних. Мы вчетвером свалились на строй. Я взял крайнего справа. Он был прямо передо мной, и стрелок начал бить метров с четырёхсот, задирая трассу. Я подошёл на двести, довернул, взял поправку по кольцу и дал короткую. Отвалился обтекатель с правой ноги, потом задымило под кабиной, он повалился на крыло, и для него все было кончено.

Я отвернул через верх и стал искать Артёма. Он был там же, где я его оставил, и работал сам. Ведомый пары, которую он выбрал, шарахнулся от него влево прямо в поле, а его собственный груз лёг метрах в трёхстах от дороги в лощину, и не задел никого. Второго Артём достал уже на выходе короткой очередью с полутора сотен, и тот полетел к земле, оставляя за собой полосу густого дыма – подтверждения на него, правда, потом не пришло, и мы его не записали.

Строй развалился. Дальше минут восемь они разбегались, а мы гонялись за ними, и всё это происходило прямо над нашими колоннами, на глазах у тысяч человек. Внизу с грузовиков махали руками. Кто‑то, я видел, палил в небо из винтовки, только бы в нас не попали.

‐ Не гоняться! – Голубь всё‑таки повысил голос. – Кто ушёл, того нет. Сбор над дорогой.

Домой пришли все.

‐ Слева места больше нет, я мерил. – Кондрат уже стоял с банкой и кистью. – Начну справа второй ряд, а то оно косо ляжет.

‐ Начинай. – устало ответил я.

В какой‑то момент эти звезды стали терять для меня значимость. Разве что иногда я задавался вопросом, какая будет последней.

За третье августа полк сделал сорок восемь вылетов и потерял одного, да и того потом вернули: сел на брюхо в расположении наших танкистов, вылез и приехал к вечеру следующего дня на броне, в чужом комбинезоне и совершенно счастливый.

Четвёртого немец подтянул истребители, и над районом стало жарче. Пятого я за четыре вылета выстрелил раз шесть и не попал ни разу.

Про Белгород узнали в тот же вечер из дивизии по телефону. Гуреев вышел из штабной землянки, встал посреди поля, прочитал вслух, и, против обыкновения, второй раз читать не стал.