Страница 42 из 76
Я молчала, переваривая услышанное. Тётя Ви — не просто враг. Она — сломанный человек, который когда-то был целым. И Дамиан это видел. Знал её другой. Поэтому и не отодвинулся, когда она положила руку на его рукав. Не потому что ему нравилось. Потому что он помнил.
— Ты думаешь, она ещё может измениться? — спросила я.
— Я не знаю. Но я знаю, что ты не должна переживать из-за неё. — Он повернулся ко мне, и его серебряные глаза оказались совсем близко. — Ты — единственная женщина, которую я когда-либо приглашал в это крыло. Единственная, с кем я сидел у этого камина. Единственная, для кого я просил Игнис готовить ужин. Ты понимаешь, что это значит?
— Что ты боишься Игнис?
— Что я люблю тебя. А Игнис — просто бонус.
Я рассмеялась и одновременно почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Он говорил это так просто. Так обыденно. Как будто это было само собой разумеющимся.
— Я тоже тебя люблю, — сказала я. — И я не переживаю. Ну, почти.
— Почти?
— Она всё ещё смотрит на меня как на товар. И она всё ещё здесь. В Институте. В моём доме.
— В нашем доме, — поправил он. — И мы справимся. Вместе. Как справлялись со всем остальным.
Он взял мою руку — просто накрыл ладонью, и тепло пробежало от его пальцев к моим. Я смотрела на наши сплетённые руки, на ромашки в вазе, на огонь в камине. И думала о том, что этот вечер — лучший в моей жизни. Не потому что платье красивое. Не потому что ужин вкусный. А потому что он рядом. Потому что мы говорим о врагах и не боимся. Потому что он помнит каждую деталь. Потому что он попросил Игнис готовить ужин и пообещал простить ей карточный долг.
— Дамиан, — тихо позвала я.
— Да?
— Это лучшее свидание в моей жизни.
— Даже лучше, чем на кладбище?
— Даже лучше. Хотя скелет с ромашкой был ничего.
Он улыбнулся и притянул меня к себе. Я прижалась к его плечу, чувствуя, как его рука ложится на мою спину — осторожно, бережно, будто я всё ещё сделана из стекла. За окном сгущалась ночь. В камине потрескивал огонь. Чай с мятой остывал в чашках. А мы сидели вдвоём в личном крыле ректора, и весь мир — с порталами, пророчествами, тётями Ви и прочими неприятностями — остался где-то там, за дверью. Сейчас были только мы. И этого было достаточно.
Мы долго сидели молча, просто наслаждаясь тишиной и теплом. Потом Дамиан чуть отстранился, чтобы видеть моё лицо. Огонь из камина отражался в его глазах, и они казались не серебряными, а золотистыми.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О будущем, — ответила я. — О том, что будет, когда портал откроется полностью. Когда Хранитель моста придёт. Когда всё изменится.
— Ты боишься?
Я задумалась. Боялась ли я? Ещё месяц назад — да. Ещё неделю назад — возможно. Но сейчас, сидя здесь, в его личном крыле, чувствуя тепло его руки, я вдруг поняла, что страх ушёл. Не потому что опасностей больше нет. А потому что я больше не одна.
— Нет. С тобой — нет.
Он выдохнул — медленно, словно держал этот вдох очень долго.
— Я боялся, — сказал он тихо. — Не портала. Я боялся, что ты уйдёшь.
Я замерла. Он никогда не говорил об этом так прямо.
— Когда ты только появилась здесь, — продолжил он, глядя на огонь, — ты была... чужой. Всё было тебе незнакомо. Всё пугало. Живая еда. Драконы-коменданты. Скелеты-бухгалтеры. Ты могла сбежать в любой момент. И я бы тебя понял.
Он перевёл взгляд на меня.
— Первые недели я просыпался с мыслью, что сегодня ты придёшь и скажешь: «Всё, хватит. Отправляйте меня обратно. К моему коту. К нормальной еде, которая не смотрит в ответ». И я не знал, что буду делать.
— Ты бы меня не отпустил? — тихо спросила я.
— Я бы отпустил. — Его голос дрогнул. — Если бы ты действительно этого хотела — я бы отпустил. Но я надеялся, что ты не захочешь.
Я смотрела на него, на ледяного ректора, который только что признался, что боялся. Не врагов. Не смерти. Моего ухода.
— Я не ушла, — сказала я.
— Не ушла. Ты осталась. Ты выбрала этот мир. Ты выбрала меня. — Он взял мою руку и поднёс к губам. — Я всё ещё не верю.
— Во что?
— В то, что ты здесь. В то, что ты в этом платье. В то, что ты смотришь на меня так, как сейчас. Я ждал двести лет, Алиса. Двести лет одиночества, ожидания, надежды, которая почти угасла. А потом появилась ты — взъерошенная, громкая, с чеком из суши-бара и требованиями книги жалоб. И всё изменилось.
— Ты тоже изменился, — сказала я. — Раньше ты был ледяной статуей. А теперь...
— А теперь?
— А теперь ты попросил Игнис готовить ужин. Ради меня. Это больше, чем любые признания.
Он тихо рассмеялся, и от этого смеха у меня внутри всё перевернулось.
— Я не умею говорить красиво, — сказал он. — Я не умею дарить подарки просто так. Я не умею быть... нормальным. Но я учусь. Ради тебя. Потому что ты заслуживаешь нормального. Простого. Человеческого.
— Ты уже нормальный. Ты приготовил ужин. Зажёг свечи. Поставил ромашки. Ты помнишь всё. Это больше, чем я когда-либо могла ожидать.
Он смотрел на меня долгим, серебряным взглядом.
— Ты — лучшее, что случилось со мной за столько лет, — сказал он. — И я готов ждать ещё столько же, если понадобится. Но я надеюсь, что ты останешься.
Я подалась вперёд и коснулась губами его щеки.
— Я уже осталась, Дамиан. Я выбрала. И я не жалею. Ни о чём.
Он обнял меня — крепко, но бережно, всё ещё боясь сломать. Я прижалась к его груди и услышала, как бьётся его сердце. Быстро. Неровно. Совсем не как у ледяного ректора. Как у обычного человека. Который любит. Который боится. Который надеется.
Мы замолчали. В камине тихо потрескивали дрова, за окном падал первый снег — крупные, мягкие хлопья, которые кружились в свете луны, как зачарованные. Я сидела, прижавшись к плечу Дамиана, и думала о том, что за всю свою жизнь — и в этом мире, и в том, прежнем, — я никогда не чувствовала ничего подобного. Покой. Тепло. Счастье. Не бурное, не ослепительное — а тихое, глубокое, как вода в колодце. Как будто я наконец оказалась именно там, где должна была быть.
Он вдруг пошевелился и чуть отстранился.
— У меня кое-что есть для тебя, — сказал он.
Я открыла глаза. Дамиан потянулся к маленькой шкатулке, стоявшей на каминной полке — я даже не заметила её раньше. Он взял её и повернулся ко мне. В его движениях была осторожность, которой я никогда раньше не видела. Не неуверенность — скорее, трепет. Как будто он держал в руках что-то очень ценное.
— Ты уже дарил мне платье, — сказала я. — И букет. И целую оранжерею ромашек. Что ещё можно подарить?