Страница 96 из 103
— Рой, — позвала она тихо.
— Да.
— Если ты еще раз привезешь себя в таком виде и не предупредишь, я не просто прикончу тебя. Я воскрешу и прикончу снова.
— Понял.
— Спи.
Он закрыл глаза. Она дышала ровно, ее рука лежала на его сердце. И он знал, она не уйдет. Не испугается. Не сломается. Она была не хрустальной. Она была стальной. И он пропал окончательно.
Утром она проснулась раньше него. Он спал на спине, повязка на боку чуть съехала за ночь, но рана выглядела чистой. Она поправила повязку, стараясь не разбудить, и спустилась на кухню. Сварила кофе, ему черный, себе чай с мятой. Организм больше не принимал кофе. Еще одна мелочь, к которой она привыкала.
Он появился через полчаса, в тренировочных штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Двигался осторожно, но не жаловался. Сел за стол, взял кружку, сделал глоток.
— Ты не уехала, — сказал он.
— Ключ сработал. Я подумала, раз уж у меня есть ключ, я могу быть здесь. Или я ошиблась?
— Не ошиблась.
Она кивнула, отпила чай. Царицы здесь не было, и она вдруг остро почувствовала ее отсутствие. Кошка осталась дома, в Блумсбери, и наверняка была недовольна. Надо будет заехать, покормить.
Они сидели в тишине. Дождь за окном прекратился, но небо оставалось серым, тяжелым, обычный лондонский день.
— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он.
Она подняла глаза. Он смотрел в свою кружку, не на нее.
— Ты знаешь, чем я занимаюсь. В общих чертах. Но ты не знаешь деталей. И я не уверен, что должен тебе их рассказывать, не потому что не доверяю, а потому что это грязно. Иногда кроваво. Иногда мне приходится делать вещи, которые нормальные люди не делают. Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.
Она молчала. Ждала.
— Я боюсь, — сказал он. Слово далось ему с трудом, она видела это по тому, как напряглась его челюсть. — Боюсь, что если ты увидишь меня настоящего, без фильтра, ты уйдешь. Что ты поймешь, с кем связалась, и испугаешься. Или просто решишь, что это не для тебя. Что твой мир, приемы, цветы, искусство, несовместим с моим.
Она отставила кружку, оперлась локтями о стол, посмотрела на него прямо.
— Я поняла, кто ты, задолго до того, как ты мне сказал. Не на Парк-лейн, нет. Тогда я просто увидела мужчину, который поднял мой эскиз. Но потом, переулок, охота, галерея, клуб. Твои глаза, твоя манера, то, как ты двигаешься, как смотришь, как люди реагируют на тебя. Я не дура, Рой. Я сложила пазл.
Он молчал.
— Я не спрашиваю у тебя деталей. Не потому что боюсь узнать. А потому что мне не нужны детали, чтобы принять тебя. Ты — это ты. Твоя работа — часть тебя. Я не буду делать вид, что меня это не пугает. Пугает. Иногда до чертиков. Но я выбрала тебя. Не часть тебя. Не удобную, безопасную версию. Всего. Со скелетами, с кровью, с тем, что ты делаешь и о чем молчишь.
Он поднял глаза, встретил ее взгляд.
— Ты не обязана это принимать.
— Я знаю. Я не из чувства долга. Я из чувства… — она запнулась, подбирая слово. — Не знаю, как это называется. Когда ты есть, мир стоит ровно. Когда тебя нет, все съезжает. Это не долг. Это что-то другое.
Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Тишина была не напряженной, скорее, усталой. Как после долгого бега, когда наконец можно остановиться и отдышаться.
— Я не умею говорить такие вещи, — сказал он. — Ты знаешь.
— Знаю. Ты умеешь привозить соленые огурцы в три часа ночи. Это тоже способ.
Уголок его губ дернулся.
— Я серьезно, Вилла. Ты должна понимать, на что идешь. Если ты останешься со мной, это не изменится. Моя работа не станет безопаснее. Я не стану приходить домой в шесть и смотреть с тобой сериалы. Иногда я буду уезжать и не говорить куда. Иногда, возвращаться с кровью. Иногда, не возвращаться до утра. Это часть сделки.
Она выслушала, не перебивая. Потом взяла свою кружку, сделала глоток остывшего чая.
— У меня тоже есть условия, — сказала она.
— Какие?
— Ты не врешь мне. Если не можешь сказать, куда едешь, говори «не могу сказать». Я приму. Но не ври. Ты предупреждаешь, если задерживаешься. Одно сообщение. «Буду поздно». Это не сложно. И если ты ранен, ты едешь ко мне. Или звонишь, и я приеду к тебе. Я не хочу узнавать об этом постфактум.
— Принято.
— И последнее. — Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнули золотые крапинки. — Ты перестаешь решать за меня, что мне нужно знать, а что нет. Я взрослая. Я справлюсь с правдой. Чего я не справлюсь, это с ложью во спасение. Понял?
— Понял.
Она кивнула, допила чай, встала, отнесла кружку в раковину.
— Мне нужно домой. Царица голодная. И у меня встреча в час.
— Я отвезу.
— У тебя дыра в боку.
— Уже не дыра. Царапина. Поехали.
Она посмотрела на него, хотела возразить, но не стала. Он надевал свою броню, ровную спину, непроницаемое лицо, очки на место. Но она знала: под броней теперь есть трещина. И она была этой трещиной.
В машине она смотрела в окно. Он вел молча. У ее дома остановился, заглушил двигатель, но дверь не открыл.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что приехала вчера. За то, что ждала. За то, что не испугалась.
Она повернулась к нему.
— Я испугалась. Очень. Но это не повод уходить.
Он смотрел на нее. Потом наклонился, поцеловал — коротко, жестко, как он умел. Она ответила тем же.
— Вечером? — спросил он.
— У меня. Царица соскучилась.
— Буду.
Она вышла из машины, поднялась по кованой лестнице. У двери обернулась, он все еще смотрел на нее. Она едва заметно кивнула и скрылась в квартире.
Царица встретила ее укоризненным взглядом.
— Прости, — сказала Вилла, насыпая корм. — Я была у него. Он был ранен. Я обрабатывала ему рану. Мы поговорили. Кажется, впервые по-настоящему.
Царица фыркнула и принялась за еду.
◊◊◊
После полудня Рой сидел в кабинете Артура. Тот стоял у окна кабинета, глядя на дождь за стеклом.
Рой сидел напротив, придерживая бок. Рана оказалась неглубокой, но неприятной.
На столе лежала папка по Степни.
— Итак, — сказал Артур. — Что мы имеем.
— Думаю, нас там ждали.
— Это очевидно.
— Думаю, убивать меня не собирались.
На этот раз Артур кивнул.
— Продолжай.
— Если бы хотели убить — привезли бы оружие. Или людей получше.
— Согласен.
Рой несколько секунд смотрел на папку на столе.
— Тогда зачем?
Артур покрутил ручку между пальцами.
— Хороший вопрос.
— У тебя есть ответ?
— Нет.
Именно это раздражало больше всего.