Лабиринт. том I. Сломленные

Рой убрал руку с бока — повязка держала. Достал телефон. Час ночи. Вилла наверняка уже спит у себя. Если бы он сейчас поедехал к ней — она увидела его в крови. Увидела бы, во что превращается его мир, когда «тихо» заканчивается. Увидела бы настоящую цену того, кем он является, и наконец поняла бы, какой на самом деле его мир. Что это не просто «опасная работа», а кровь, грязь и люди, которые готовы убивать, чтобы отжать кусок территории.

Рой закрыл глаза и стиснул челюсти.

Он не может ей этого показать. Не сейчас. Она носит его ребенка. Она только начала ему доверять. Один взгляд на кровь — и она может испугаться по-настоящему. Испугаться так, что решит уйти. И тогда все, что они только начали строить, может рухнуть.

В начале второго ночи она услышала, как открывается входная дверь.

Он вошел в гостиную и замер, увидев ее. В тусклом свете с улицы она разглядела его лицо — бледное, с застывшим выражением, которое она не сразу распознала. А потом увидела кровь. На его рубашке, на левом боку, там, где он прижимал руку. Темное пятно, расползающееся по ткани.

Они смотрели друг на друга. Он не ожидал ее здесь увидеть. Она не ожидала увидеть его таким. Тишина была густой, как перед грозой.

— Несильно, — сказал он наконец. Голос ровный, но она слышала напряжение. — Царапина.

Она ничего не ответила. Встала, подошла, взяла его за локоть и повела в ванную. Он не сопротивлялся.

Она усадила его на край ванны, включила свет — яркий, безжалостный. Теперь она видела все: рубашка испорчена, рана на боку — не глубокая, но длинная, кровь еще сочится. Он смотрел на нее, ожидая вопросов. Она не спрашивала.

Она знала, где у него аптечка. Знала, где полотенца. Знала его дом почти так же хорошо, как свой. Стянула с него рубашку — он помог, морщась от боли. Намочила полотенце, начала осторожно смывать кровь. Движения точные, уверенные, почти механические.

Он смотрел на нее. Она чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз. Ее лицо было каменным. Челюсти сжаты. В висках стучало. От нее исходила та самая суровая молчаливая ярость, от которой Рой впервые в жизни почувствовал нечто похожее на робость. Он замер, почти перестав дышать, боясь нарушить эту звенящую тишину. Напряжение между ними было как перед бурей.

Она обработала рану антисептиком — он не дернулся, не издал ни звука. Наложила повязку, закрепила. Только когда все было закончено, она подняла глаза и встретила его взгляд. В ее глазах плескалось нечто, что он не мог определить.

— Считай это разовой акцией, — сказала она. Голос ровный, слишком ровный.

Он не понял.

— Еще раз посмеешь промолчать о чем-то, после чего ты можешь не вернуться. Посмеешь промолчать, что тебя ранили. Или скрыть от меня что-то подобное. — Она надавила пальцами на свежую повязку, ровно на край раны. Он почувствовал острую вспышку боли, но не отвел взгляда. — Я прикончу тебя сама.

Она смотрела на него. Он смотрел на нее. И вдруг, уголок его губ дернулся вверх. Не улыбка даже. Тень улыбки. Но она была. Настоящая.

Вилла нахмурилась, шлепнула его по здоровому плечу.

— Я что, сказала что-то смешное?

— Боже, нет, Вилла. — Он покачал головой, и эта тень улыбки стала чуть шире. — Просто ты никогда еще не была такой прекрасной.

Ее злой, колючий взгляд мгновенно смягчился. Она фыркнула, отводя глаза.

— Идиот.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее. На ее растрепанные волосы, на сжатые губы, на руки, которыми она только что спасала его, даже не спрашивая, что случилось. И в этот момент, именно в этот, не раньше, он понял. Окончательно и бесповоротно.

Она уже давно все для себя решила. Не говорила, но показывала. Каждым вечером, когда не гнала. Каждой кружкой чая, которую заваривала на двоих. Каждой ночью, когда прижималась к нему во сне. Тем, что приехала. Тем, что ждала в темноте его пустого дома. Тем, что сейчас, с ледяной яростью в глазах, обещала прикончить, если он посмеет не вернуться.

Она не говорила «люблю». Она говорила «прикончу». Но для него это значило одно и то же.

Он взял ее руку — ту, которой она только что причиняла ему боль, и поднес к губам. Поцеловал костяшки. Она замерла.

— Я понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Все.

Она смотрела на него. Ее глаза блестели в ярком свете ванной.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь я буду осторожнее. И буду говорить. Даже то, что тебе не понравится.

— Это прогресс.

— Я стараюсь.

Она выдернула руку, встала, начала убирать аптечку. Он смотрел, как она двигается, резко, зло, все еще не отошедшая от пережитого страха, который маскировала под ярость.

— Есть хочешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Чай?

— Да.

Она вышла из ванной. Он слышал, как она спускается на кухню, как гремит чайником. Посмотрел на свою перевязанную рану, на испорченную рубашку на полу.

Он всегда знал, что она не ханжа. Знала, чем он занимается. Знала, что его мир, не мир благотворительных приемов и цветочных композиций. И она выбрала его. Несмотря на это. Вместе с этим.

Он встал, морщась от боли в боку, и пошел на кухню. Она стояла у плиты, спиной к нему, и смотрела на закипающий чайник. Он подошел, встал рядом.

— Я не хотел, чтобы ты это видела, — сказал он.

— Я знаю. Поэтому я и злюсь. Не на то, что ты делаешь. На то, что ты пытаешься меня от этого спрятать. Я не хрустальная, Рой. Я знала, на что шла. Знала, кто ты. Я выбрала тебя со всем этим. — Она обвела рукой пространство, имея в виду не кухню, а все. Его жизнь. Его работу. Его опасность. — И я не хочу, чтобы ты решал за меня, что мне видеть, а что нет.

Он молчал. Она повернулась к нему.

— Я не спрашиваю, что случилось. Я не спрашиваю, кто. Это твоя работа, и я уважаю это. Но если ты ранен — я должна знать. Если ты не можешь приехать — я должна знать. Если ты можешь не вернуться — я должна знать. Это мое право. Я ношу твоего ребенка. Ты не имеешь права оставлять меня в неведении.

Он смотрел на нее. На ее горящие глаза, на сжатые кулаки, на то, как она стояла — маленькая, яростная, несгибаемая.

— Понял, — сказал он.

— Что ты понял?

— Что ты имеешь право знать. И я буду говорить. Даже если мне это не нравится.

— Хорошо.

Чайник закипел. Она развернулась, заварила чай, ему черный, себе с мятой. Они сели за стол. Пили молча. За окном начинался дождь.

Она осталась у него. Легла рядом, прижалась к здоровому боку, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал ее тепло.