Страница 82 из 103
— Я контролирую, потому что боюсь. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь, что я не смогу тебя защитить. Боюсь, что ты уйдешь. И я не знаю, что с этим делать. Я не умею по-другому.
Она смотрела на него. Ее лицо было бледным, глаза огромными. Он видел, как дрогнул ее подбородок.
— Я не хрустальная, Рой. Я не сломаюсь. Но я сломаюсь, если ты продолжишь решать за меня. Я не могу так. Я не буду.
— Я понял.
— Правда понял?
— Да.
Она долго смотрела на него. Потом медленно выдохнула.
— У меня для тебя новость. И я не знаю, как ты на нее отреагируешь. Но я больше не могу молчать.
Он выпрямился. Она встала из-за стола и подошла к нему — близко, лицом к лицу.
— Я беременна, Рой.
Тишина. Оглушительная, звенящая. Он смотрел на нее и не мог осознать. Слова зависли в воздухе, как будто не имели смысла. Беременна. Она беременна. От него.
— Срок, около десяти недель. Спираль сместилась. Так бывает. Я узнала три недели назад. Не говорила, потому что не знала, хочу ли, чтобы ты участвовал.
Он молчал. Смотрел на нее. Внутри у него что-то происходило, она видела это по тому, как потемнели его глаза, как напряглась челюсть. Но он не говорил ни слова.
— Ты можешь не участвовать. Это мое тело. Мое решение. Я справлюсь сама.
Он шагнул к ней. Она отступила — инстинктивно, на полшага, и уперлась спиной в край стола Флоренс. Он шагнул снова и навис над ней, упираясь руками в столешницу по обе стороны от нее. Она не отшатнулась, но дыхание сбилось.
— Ты три недели знала. И молчала.
— Да.
— Трахалась со мной в подсобке. И молчала.
— Да.
— Собиралась и дальше молчать?
Она встретила его взгляд. Упрямо. Зло.
— Не знаю. Возможно.
Он смотрел на нее. Челюсти сжаты так, что желваки проступили под кожей. Он был в ярости. Не на нее — на ситуацию. На то, что она лишила его выбора. На то, что он узнал последним. На то, что она собиралась справляться одна. Но теперь — еще и на другое.
— Ты только что стояла здесь, — сказал он, не двигаясь, все так же зажимая ее между собой и столом, — и объясняла мне, что я не имею права решать за тебя. Что я не слышу. Что это диктат. Ты говорила мне это в лицо, Вилла. Глядя в глаза. Зная, что три недели сама решала за меня — нужно ли мне знать, что у меня будет ребенок.
Она вспыхнула. Он попал в точку — и она это знала. Но признать это означало бы проиграть. А она не умела проигрывать.
— Это другое.
— Другое. — В этом слове не было вопроса. — Конечно, другое. Когда ты — другое. Когда я — диктат.
— Рой…
— Нет. — Он не двинулся с места. — Ты хочешь говорить про контроль — давай говорить. Я убрал слежку. Я устранил угрозу. Я не сказал тебе деталей, потому что не хотел пугать раньше времени. Это было неправильно, я это признал. Но я не скрывал от тебя три недели, что ты беременна.
Она не отступила. Подбородок поднялся — насколько это было возможно, когда он нависал над ней, зажимая ее у стола.
— Это мое тело. Моя беременность. Я имела право решать, когда говорить.
— Это мой ребенок! Мой. А ты три недели носила это и решала, достоин ли я знать. Пока мы ругались про устрицы и охрану. Пока ты говорила мне, что я тебя не слышу.
— Я не знала, хочу ли я, чтобы ты участвовал! — У нее тоже сорвалось. — После всего, что было между нами, я имела право взять время.
— Почему? — Он смотрел на нее. — Что я тебе сделал, Вилла? Конкретно. Что я такого сделал, что ты три недели не могла сказать мне простую вещь?
Она открыла рот. Закрыла.
— Я боялась, — сказала она наконец. Тихо. — Не тебя. Себя. Себя рядом с тобой.
Он замер.
— Потому что, когда ты рядом, я перестаю контролировать что-либо. — В ее голосе не было мягкости — только злость на саму себя, на него, на всю эту ситуацию. — Я думала трезво до того момента, как ты появился. Я справлялась. А потом ты — и я не справляюсь. И я не знала, как принимать решения про ребенка, когда ты так на меня действуешь. Не знала, можно ли тебе доверять это. Не знала, можно ли доверять себе рядом с тобой.
Тишина.
Он смотрел на нее. Что-то в его лице изменилось — ярость никуда не делась, но под ней проступило что-то другое. Что-то, чего она предпочла бы не видеть.
— Значит, я стал для тебя угрозой, — сказал он. — Не человеком. Угрозой.
— Я не это сказала.
— Это именно то, что ты сказала.
Она смотрела на него. Ее глаза блестели — не от слез, от злости. Он был прав. Она ненавидела, когда он был прав. Ненавидела то, что он видел ее насквозь.
— Я не обязана перед тобой оправдываться, — сказала она. — Я сказала тебе сейчас. Это главное.
— Главное — что ты три недели носила это одна. Думала, что я не справлюсь. Что я не имею права знать. Что я — угроза.
Она не ответила. Он выпрямился, отошел на шаг, давая ей пространство. Она не двинулась — все еще стояла, прижавшись спиной к столу. Воздух между ними был раскаленным.
— Это мой ребенок, — сказал он. Голос стал ниже, глуше.
— Я знаю.
— Ты не будешь одна.
— Я не просила.
— Мне плевать. Ты не будешь одна. Это не обсуждается.
Они смотрели друг на друга. Оба в ярости. Оба в тупике. Оба правы — и оба знают это. Она не отступила. Стояла прямо, с поднятым подбородком и с тем выражением в глазах, которое он уже научился читать: «Я вижу твою правоту и не признаю ее ни за что».
— Закончим с приемом, — сказала она наконец. — Потом поговорим.
— Нет, мы поговорим сейчас.
— Рой. — В ее голосе появилась усталость. Настоящая, до дна. Она оттолкнулась от стола, обошла его и направилась к своему рабочему месту. — Я не могу сейчас. Слишком много всего. Дай мне время.
Она села за свой стол, открыла планшет и уставилась в экран с видом человека, который закрыл дверь и не собирается ее открывать.
Он смотрел на нее. Мог остаться. Мог продолжать. Мог сказать еще десяток вещей, каждая из которых была бы верной. Он взял пальто.
— Завтра встреча по площадке в одиннадцать. Не опаздывай.
— Я никогда не опаздываю.
Он вышел. Она осталась стоять у стола. Колени дрожали. Он был прав, и от этого было хуже всего. Но хуже всего было и другое: она только что сказала ему правду. Не всю. Но достаточно.
Он не сказал ни слова о том, что чувствует. Не спросил, как она. Просто поставил перед фактом: «Ты не будешь одна». Как будто его присутствие автоматически все исправляло. И ушел. Она не знала, злиться ей или плакать. Решила злиться. Так было проще.