Страница 70 из 76
— И ещё. Материал по трём ведомостям из прокуратуры не отозван. Он лежит. Пугать вас я не намерен. Просто двадцать восьмого вы не должны узнать об этом от кого-нибудь другого.
Домой я вернулся девятнадцатого, к ночи, а разговор с Нюркой был двадцатого, в воскресенье, и разговор этот вышел не тот, к которому я готовился.
Готовился я объявить хорошее. Хорошее у меня было: справка, сроки, сто пятьдесят рублей, которые есть.
Нюрка сидела с учебником и оторвалась от него прежде, чем я разделся: она уже всё знала, потому что в Кулигах вообще нельзя ничего не знать.
— Ходил в роно?
— Ходил. Не туда, но ходил. — Я сел напротив. — Училище — по областному здравотделу, подавать надо весной. Платить полтораста в год, и деньги эти у нас есть. Нужен документ об образовании и справка с места жительства. Справку даёт правление колхоза.
— А правление — это Кобылин, — сказала она.
— Кобылина сняли в январе.
— А кто вместо?
— Двадцать восьмого выберут.
Она отложила учебник. Ей четырнадцать, и она отличница, и это ровно тот возраст и тот склад, при котором человек ещё не научился щадить.
— То есть если тебя выберут, ты мне справку подпишешь.
— Подпишу.
Она посмотрела на меня.
— А Тоньке Сазоновой?
Я не ответил.
— Тонька со мной в одном классе. Она в педагогическое хочет. И Валька хочет, и Мишка Лапин хочет в ремесленное, он уже два года хочет. Ты им всем подпишешь?
— Нюрка…
— Я не ругаюсь. Я спрашиваю. Их сколько, семь человек в классе. А в колхозе двадцать шесть мужиков. Если ты семерых отпустишь каждый год, у тебя через пять лет кто работать будет?
В избе было слышно, как мать за перегородкой перестала греметь ухватом.
Я сидел и молчал, и молчал я долго, потому что впервые за семь месяцев в этом доме мне нечего было положить на стол — ни бумаги, ни цифры, ни расчёта.
Про справку я знал одно: что я её сестре подпишу.
А чего я не знал — так это того, что каждая такая подпись будет означать чью-то жизнь, и что подписывать я их буду не два раза и не десять, и что отказывать буду чаще, чем подписывать, и что отказывать придётся людям, которых я знаю с рождения и которые будут стоять вот так же, у стола, и смотреть.
— Не знаю, — выговорил я наконец. — Честно тебе говорю: не знаю.
Нюрка подумала и повела подбородком в ту сторону, где за перегородкой стояла мать.
— Ты матери-то скажи. Про четыреста шестьдесят рублей. А то она с фермы принесла, что ты идёшь, а больше ничего не принесла.
Мать сидела за перегородкой и чинила рукав.
— Мам. Я в председатели иду. Денег в дому будет меньше.
Головы она не подняла.
— Сколько меньше?
— Много меньше. Считай, что вовсе.
Она откусила нитку и вдела её заново, и вдевала долго: глаза у неё к сорока семи годам стали не те.
— Отец в тридцать девятом полеводом ходил, — сказала она. — Тоже за трудодни. Ужинать будешь?
И больше в тот вечер об этом не было сказано ни слова.
А я вышел в сени и постоял там в темноте, и считал я тогда не рубли.
Я считал, сколько человек в Кулигах имеют право прийти ко мне с бумагой, если меня выберут.
Выходило, что все.