Страница 54 из 76
— Не пугайся, никто не доносил. — Он развёл ладони. — Я в позапрошлое воскресенье ездил в Никольское и с дороги видел поле. Я, Ветлугин, полем не читаю сводок, но пашню от пашни отличаю с пятидесятого года.
— Пётр Данилович…
— Погоди. Я тебя не судить позвал. — Он снова сложил ладони. — Ты мне лучше скажи: зачем?
Тогда и стало ясно, что просчитать этого человека мне не удастся.
За четыре месяца я привык к тому, что люди в этом районе устроены понятно. Кобылину нужна заполненная графа. Стожарову — цифра в срок. Гречко — чтобы машины ходили. Каждый из них хотел чего-то, и, поняв чего, можно было строить разговор.
Ярцев не хотел ничего, что я мог бы назвать. Он задавал вопрос и ждал, и ждал столько, сколько нужно, и на второй вопрос отвечать было уже труднее, чем на первый.
— Гумусовый слой там двенадцать сантиметров, — сказал я. — Пашем на двадцать два. Восьмой год выворачиваем подзол наверх и восьмой год снимаем четыре центнера.
— С агрономом говорил?
— Говорил в сентябре, на поле.
— Гринберг подписал?
— Не подписал.
— И правильно сделал. — Ярцев не пошевелился. — А ты сам-то понял, отчего не подписал?
Я ответил, что Илья Аронович не подписывает того, за что не может отвечать письменно.
— Наполовину, — сказал он, подумав. — Вторую половину тебе не скажу, сам догадаешься.
Вторую половину я сообразил недели через две, и была она простая: Гринберг не подписал ещё и потому, что подпись агронома превратила бы мою самоволку в его рекомендацию, а рекомендацию проверяют по всему кусту. Он берёг не себя. Он берёг восемнадцать гектаров от того, чтобы их размножили на четыре тысячи.
— Дальше. Сколько гектаров?
— Восемнадцать. Тринадцать под навозом, пять оставлены полосой посередине без навоза.
— Зачем полосой?
— Чтобы весной было с чем сравнивать.
Ярцев впервые за разговор поглядел на меня прямо и сказал: понятно.
И на этом про Гарь мы не сказали больше ни слова, ни в тот день, ни в следующие полгода.
— Теперь про дело.
Он взял одну из двух папок, но не открыл.
— Сентябрьский пленум упразднил в МТС должность заместителя по политической части. Слыхал?
— Слыхал, у нас читали в красном уголке.
— Вместо неё при каждой станции создаётся группа инструкторов райкома. Возглавляет секретарь райкома. Людей в эту группу мне набирать самому, и набрать я должен до Нового года. — Ярцев положил ладонь на папку. — Иди ко мне инструктором по зоне Осташинской МТС.
Я, признаться, не сразу принял это за серьёзное.
— Пётр Данилович. Мне двадцать три года.
— Знаю.
— На мне непогашенный начёт, июньский, по акту участкового механика.
— Триста сорок рублей, — сказал Ярцев. — Знаю про начёт.
— И акт уполномоченного по заготовкам от семнадцатого августа.
— И он у меня, — согласился Ярцев и постучал по второй папке. — И постановление комиссии от двадцать четвёртого октября тоже, с рекомендацией распространить твой учёт по станции. Я, Ветлугин, папку читаю целиком, а не по одной бумаге, и ты у меня в папке единственный человек за этот год, у которого есть и то и другое.
Он опять сложил ладони.
— Кандидатов у меня четверо. Все старше, все грамотнее, все с партийным стажем. И ни у одного нет того, что мне нужно.
— А что вам нужно?
— Человек, который умеет считать и которого нельзя купить графой, — сказал Ярцев. — Считать умеют многие. А вот второе — редко.
— Пётр Данилович. А вы сами в это верите?
Он впервые за весь разговор шевельнулся всем корпусом.
— Во что?
— В то, что человека нельзя купить графой. Вы двадцать девять колхозов знаете. Много вы таких видели?
— Двоих, — сказал Ярцев. — Один умер в сорок шестом. Второй — Гринберг, и он у меня в районе с сорок восьмого года ездит по кустам и молчит, и я, между прочим, к этому руку приложил, потому что в пятьдесят первом его бумагу спустили обратно в МТС по моей резолюции.
Он сказал это ровно, без всякого сожаления, и я до сих пор не решил, было это признание или проверка.
— А ты, — прибавил он, — третий, и я пока не знаю, надолго ли.
Отказывался я минуты три и отказывался плохо.
Плохо — потому, что настоящей причины назвать не мог.
А настоящая причина была та, что через несколько лет машинно-тракторных станций не станет вовсе, а земля останется, и человек, поднявшийся по линии МТС, к пятьдесят восьмому году окажется на платформе, которой нет. Сказать это первому секретарю райкома седьмого ноября пятьдесят третьего года было нельзя ни в каком виде.
Поэтому я сказал правду, только не всю.
— Пётр Данилович. У меня на Гари восемнадцать гектаров, и я не знаю, что на них вырастет. Узнаю в августе.
Ярцев молчал, и молчание это тянулось до той черты, за которой хочется взять свои слова обратно.
— То есть ты мне отказываешь ради восемнадцати гектаров, которые дают четыре центнера.
— Ради них самых.
— А если там вырастет то же самое?
— Тогда я буду знать, что это не работает, и не стану больше этого делать нигде. Это тоже результат.
Он посмотрел в окно.
За окном на площади разбирали трибуну: стучали, отрывали доски, и кумач уже сняли и унесли, и без кумача трибуна была просто помостом.
— Ладно. — Ярцев поднялся. — Иди.
Я поднялся и пошёл к двери.
— Ветлугин.
— Что?
— Ты сейчас думаешь, что отказался, — сказал он, не поворачиваясь от окна. — А ты не отказался. Ты попросил отсрочку. Я тебя в августе спрошу второй раз, и второй раз ты мне это про гектары уже не скажешь.
В коридоре меня ждал Стожаров.
Не караулил — просто стоял у окна, в пальто, с портфелем, и, увидев меня, шагнул навстречу сам.
— Товарищ Ветлугин.
— Всеволод Игнатьевич.
Он был точно такой же, как в августе: галстук, прямая спина, ни одной лишней складки. Только говорил он теперь по-другому, и я уловил разницу раньше, чем успел её назвать
— Я прочёл постановление вашей комиссии. Двадцать четвёртого октября. Учёт горючего по машинам и часам, сведённый со сторонними книгами. Толковая работа.
— Спасибо на добром слове.
— Это не похвала. Это оценка.
Он переложил портфель в другую руку.