Страница 37 из 76
— В сорок седьмом приходили. — Она это сказала спокойно, как говорят про погоду. — Тогда тоже выдали, а после половину назад собрали, потому что в район не хватило. Я тогда своё уже отдала Никитиным, у них четверо и все малые, и мне обратно нести было нечего, и я две недели ходила и объясняла.
Тут я подсел к ней и сказал то, чего говорить не следовало, и не жалею об этом ни минуты.
— Мам. Не придут. Это записано в ведомости, ведомость подписана правлением, и там стоит ваша подпись и палец. Обратно по такой бумаге не забирают.
Прасковья Тимофеевна помолчала.
— Отец говорил похоже, — сказала она. — В тридцать девятом. Он тоже всё через бумагу объяснял.
Больше про это в тот вечер не говорили.
Мать поставила самовар, Нюрка вынесла на крыльцо чашки, и мы сидели втроём, и мимо изгороди ходили люди, и почти у каждого что-то было в руках, и вечер этот я вспоминаю чаще всех прочих вечеров того года, хотя ничего в нём не произошло.
А газету я развернул уже при лампе, когда мать с Нюркой легли и в избе сделалось так тихо, что стало слышно, как в сенях оседает в мешках зерно.
Газеты в Кулиги приходили пачками, раз в неделю-полторы, валялись потом в сельпо на подоконнике, и брали их больше на курево, чем на чтение; в той пачке, что привезли двадцать восьмого, лежал номер за девятое августа.
За девятое.
То есть за следующий день после того, как у сельпо стоял народ и слушал репродуктор, а баба Настя села на траву и заплакала, и я стоял в двадцати шагах и молчал, потому что говорить было нельзя, и потому что тот, кто в августе объявляет, что будет в сентябре, — это не добрый вестник.
Теперь это было напечатано.
Речь на сессии Верховного Совета, произнесённая восьмого августа, шла целиком, на трёх страницах мелким шрифтом, и в ней было про налог с колхозного двора, про то, что обложение надо изменить, а сумму снизить примерно вдвое, и — ниже, там, куда доходит уже не всякий читатель, — про недоимку прошлых лет, которую предлагается снять полностью.
Я прочёл это место дважды и потом сидел и смотрел на лампу.
Дело было не в самой новости: из прежней жизни она оставалась у меня с июля, точнее газетной строки и с продолжением на годы. До того вечера у меня не имелось ни единой бумаги, на которой можно подкрепить хоть что-нибудь из этой памяти, и оттого всё это время я жил как человек, у которого есть чертёж и нет права его показать.
А теперь на столе лежала газета, и в ней чёрным по белому стояло то, что прежде оставалось одной памятью, — и с того вечера я мог уже не вспоминать, а ссылаться.
Между этими двумя глаголами в пятьдесят третьем году лежало примерно всё.
Я сложил газету вчетверо, отметив ногтем нужный столбец, и убрал за пазуху.
Наутро я отнёс её не домой и не Клавдии.
Я отнёс её в райфинотдел — туда, где с июля лежала неисполненной опись имущества двора Ветлугиных, составленная агентом Мелёшиным на двести семнадцать рублей недоимки, а с пеней и под триста.