Страница 2 из 76
Бертрам от неожиданности свалился на мешки, ухватившись за скамью. Его отец, замерев на мгновение, занес тесак и ударил сверху, пытаясь отсечь мерзкий отросток от борта. Но сталь лишь скользнула по жёсткой шкуре, оставив белую царапину.
Из воды, молниеносно, выбросилось второе длинное щупальце. Оно обвило руку кузнеца, вырывая оружие. Третье же, будто змея, обхватило его за шею и сдавило.
– Вот проклятье! – бросился Бертрам, бесполезно работая своим ножом по скользкой плоти.
И тут водная гладь разверзлась, и из неё показалась голова. Широкая, приплюснутая, с кожистыми плавниками по бокам, похожими на оборванные уши. Обтянутый кожаным ремешком, на шее существа болтался полупрозрачный белесый камень размером с гусиное яйцо.
Из бездны поднялась ещё пара щупалец, которые обхватили Бертрама, сжав его в холодные, неумолимые объятия. Он задыхался от запаха гнили и тины.
– Да что за чертовщина! – хрипел отец, отчаянно дёргаясь в хватке. – Отпусти, тварь!
Существо, не издав ни звука, потащило лодку к берегу. Рыбоклювы, всё так же щёлкая зубами, поплыли следом, собираясь в плотную, трещащую толпу.
На мелководье, где вода едва бы дошла Бертраму до колен, оно остановилось. Теперь можно было разглядеть его полностью: массивное, бугристое тело цвета заплесневелого камня, усеянное фиолетовыми пятнами, и эта ужасающая голова. А под ним, скрываясь в пене и мути, клубилось, извивалось и переплеталось неисчислимое множество щупалец – дюжины две, если не больше. Одни, толстые как бревна, впивались в топь, другие, тонкие и жилистые, с хлёсткой быстротой ощупывали воздух, а несколько самых цепких уже тянули лодку на топкий берег, сминая высокий рогоз и осоку.
Гриндилоу уселся под скелетом мёртвого дерева и заглянул в лодку. Один из его щупалец, тонкий и проворный, принялся перебирать вещи, с лёгким пренебрежением выбрасывая рога и свёртки на мокрую траву.
– Ш-што тут у нас-с? – прошипел он. Голос был похож на звук выходящего из глубины пузыря, полный влажных призвуков.
Щупальца приподняли кузнеца с сыном и усадили их на землю, друг напротив друга. Гриндилоу наклонился, его тень накрыла пленников.
Он ловко подцепил фонарь с носа лодки и приподнял его, освещая собственное лицо.
Оно было серым, в зелёных и лиловых разводах, вечно мокрым. И оно улыбалось. Широкая, не закрывающаяся пасть была усеяна рядами мелких, острых, как иглы, зубов. Улыбка не менялась, но что-то в изгибе кожи вокруг рта и в прищуре огромных, гнилостно-жёлтых, с вертикальными зрачками глаз выдавало любопытство, а потом – лёгкое отвращение.
– Вам тут не пройти, – сказал гриндилоу. Звук шёл куда-то из глубины его груди. – Это мои воды.
– Это воды королевства! – рявкнул кузнец, пытаясь выпрямиться в тисках щупалец. – Ты не смеешь нас задерживать!
– Тс-с-с, – прошипело чудище, и щупальца слегка сжались, заставив мужчину умолкнуть. – Тут нет никакого королевства. Мы и сами могли бы стать королевством, но не любим короны. И эти ваши… одежды. Они такие сухие. Шершавые.
– Отпусти нас! Мы тебе не враги. Нам лишь нужно домой.
– А это что? – щупальце ткнуло в капканы. – И это? – оно коснулось свёрнутой шкуры. – Мёртвые шкуры и кости. Какая гадость.
Улыбка на его лице не дрогнула, но веки прикрыли жёлтые глаза наполовину, выражая глубокое неодобрение и брезгливость.
– Мы так добываем пропитание! Как и ты жрёшь свою рыбу и пиявок! – выкрикнул кузнец.
– А это верно. Верно, – тихо прошипел гриндилоу. – Но без оплаты я вас не отпущу. Вы явились в мои владения. Потревожили меня. Оскорбили своим… сухим, мёртвым запахом.
– И чего же ты хочешь, о великий хозяин? – с горькой усмешкой спросил мужчина. – У нас есть пара монет и оленина.
– Ваша оленина мёртвая! – голос гриндилоу внезапно стал громким, полным искреннего возмущения. – Она не трепещется во рту, как рыба, когда её глотаешь! Это скучно. А рыбы… рыбы у нас полно.
– Так чего же?!
Гриндилоу мечтательно почесал затылок другим щупальцем и аккуратно поставил фонарь обратно в лодку. Теперь только лунный свет скользил по его бугристой коже и множеству зубов.
– Нам нужна всего лишь одна душа. Человечья. Тёплая. Сладкая, как сок матери.
Рыбоклювы позади зачастили зубами громче, заохали тихими, булькающими звуками.
– Это что за глупость? – чуть не рассмеялся кузнец, но смех вышел нервным, сдавленным. – Душа принадлежит небу. Её не отнять.
– Нет-нет, – зашипел гриндилоу, и его улыбка, казалось, стала ещё шире. – Это не будет больно. Это как… сладкий сон. Как тёплые объятия полуденного солнца.
– Заткнись! Отпусти, тогда и поговорим!
– Тс-с-с, душа, – чудище выпрямилось, его голова скрылась в тени ветвей. – Постарайся не дергаться.
Гриндилоу схватил кузнеца покрепче и приподнял к самому своему лицу. Жёлтые глаза внимательно изучили мужчину.
– Хороший будет. Посмотри сюда…
Щупальце, обвивавшее шею, сдавило её особым образом. Лицо кузнеца исказила страшная гримаса, он задохнулся, глаза выкатились от боли и ужаса. Гриндилоу снял с шеи белесый камень и поднёс ко лбу мужчины.
Тело кузнеца сначала выгнулось в немой судороге, натянулось, как тетива. Потом мелькнула короткая, ослепительно-зелёная вспышка, осветившая на миг всё вокруг. Тело обмякло. Щупальца разжались, и оно безжизненно свалилось обратно в лодку.
– Отец! – завопил Бертрам, рванувшись вперёд, но чудище держало его мёртвой хваткой.
Гриндилоу наклонил голову. Камень на его шее теперь светился мягким изумрудным сиянием, а его неизменная улыбка казалась исполненной торжественного удовлетворения.
– Долг уплачен. А теперь… исчезните отсюда.
Он швырнул Бертрама в лодку, рядом с телом отца, а потом могучим ударом щупальца оттолкнул судёнышко от берега. Лодка, скользнув по траве, шлёпнулась в воду и, подхваченная слабым течением, поплыла прочь.
Бертрам, оглушённый, поднялся на колени. Он тронул лицо отца – оно было тёплым. Грудь поднималась в слабом, ровном дыхании. Но глаза… Глаза были открыты и смотрели куда-то вдаль, сквозь сына, сквозь лодку, сквозь мир. Губы беззвучно шевелились, пуская слюну.
– Прочь! Прочь, я сказал! Плыви и не смей возвращаться! – из зарослей высунулась огромная голова. Гриндилоу одарил мальчишку последним блеском своих игольчатых зубов и нырнул в чёрную воду.
Следом, беззвучно, скрылась и вся его свита.