Страница 5 из 36
Глава 3
Глава 3
— Ты подала на развод.
Андрей стоит в дверях кабинета с листом бумаги в руке, будто держит что-то ядовитое.
— Подала, — подтверждаю, не поднимая головы от документов на столе.
— Когда успела? Мы же ещё вчера ужинали вместе.
— Ужинали, — киваю. — А сегодня утром я подписала заявление. Времени хватило.
— Ты серьёзно? — он делает шаг вперёд, кладёт лист передо мной резко, почти швыряет. — Вера, ты без меня — никто. Я создал твоё имя. Кто ты была до нашей свадьбы? Ординатор без связей, без денег на профессиональные конференции.
— А ты кто без операционных цифр своей жены? — спрашиваю ровно, поднимая на него взгляд.
Он открывает рот для ответа и замирает — соображает, что аргумент прозвучал слабее, чем рассчитывал.
— Это не про цифры, — говорит наконец. — Это про нас с тобой. Про тринадцать лет.
— Тринадцать лет, — повторяю. — И полгода переписки с Наташей внутри этих тринадцати лет.
Достаю телефон, кладу на стол экраном вверх. Скриншот за скриншотом пролистываю молча, не произнося ни слова. «Она поверит, что дело в таланте, дурочка». «Держи её подальше от сложных операций». Фотографии из лифта, из переговорной, дата за датой.
Андрей смотрит на экран, и лицо его белеет прямо на глазах, будто кто-то выключил в нём внутреннюю подсветку.
— Откуда у тебя это? — голос садится до шёпота.
— Оттуда же, откуда у тебя привычка забывать телефон на кухонном столе.
Он опускается на стул напротив, локти на колени, ладони закрывают лицо на секунду.
— Вера, дай мне шанс. Пожалуйста. — Поднимает голову, тянется через стол, хватает мою руку обеими ладонями, целует костяшки пальцев быстро, сбивчиво. — Я идиот. Я сделаю всё, что скажешь. Уволю её сегодня же, слышишь?
— Уволишь, — повторяю без выражения. — А полгода назад, когда назначал, ты об этом не думал?
— Тогда я не понимал, что творю. Клянусь тебе.
— Понимал, Андрей. Ты всё прекрасно понимал. — Забираю руку медленно, без резкости. — Ты просчитывал каждый шаг, ты всегда просчитываешь.
Смотрю на него сверху вниз — на человека, склонившегося над моей рукой, будто прошу пощады у судьи. Ничего не шевелится внутри. Ни жалости, ни злости, ни даже отвращения. Так смотрю на пациента, которому уже не помочь никакими средствами, — с профессиональной, отстранённой ясностью.
— Поздно, Андрей, — говорю тихо и забираю руку.
Клиника встречает меня на следующий день холодом, будто температура в коридорах опустилась на пару градусов специально к моему приходу. Медсёстры замолкают на полуслове, когда прохожу мимо поста. Кто-то шепчется у окна, прикрывая рот ладонью.
— Доброе утро, — здороваюсь у ординаторской, и в ответ — вежливое, слишком вежливое молчание.
Захожу в раздевалку, а там уже слышу обрывок разговора двух молодых врачей за шкафчиками.
— …бывшая жена, представляешь? После развода как её вообще на операциях держат…
— А слышал, Наталья Викторовна вроде хочет её вообще из графика убрать…
Замолкают, заметив меня. Один краснеет, второй демонстративно смотрит в телефон.
— Продолжайте, — говорю негромко. — Мне тоже интересно.
Молчат оба. Разворачиваюсь к шкафчику, достаю халат, переодеваюсь молча, будто их и нет в комнате.
Иду к своему списку пациентов на сегодня — плановая операция, сложная, требует ассистента. Нахожу в графике имя ординатора Смирнова, своего многолетнего напарника у стола.
— Дмитрий, — окликаю его в коридоре. — Ты сегодня со мной на девять?
Он мнётся, отводит взгляд куда-то в сторону аптечного шкафа.
— Вера Дмитриевна, тут… новые правила по распределению ассистентов. Наталья Викторовна подписала распоряжение, — говорит он тихо, будто извиняется. — Я не могу.
— Какие правила, Дмитрий?
— Ассистенты закрепляются по решению заведующего отделением. Я в другом списке.
— А если я попрошу тебя лично? Мы три года в паре работаем.
Он молчит, переминается с ноги на ногу, потом качает головой едва заметно.
— Не могу, Вера Дмитриевна. У меня семья, ипотека. Простите.
— Понятно, — киваю коротко. — Иди.
Он уходит быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь.
Стою у операционной одна. Через сорок минут заходит пациент на каталке — мужчина пятидесяти шести лет, сложный порок клапана, риск на грани допустимого. Медсестра готовит инструменты, смотрит на меня с немым вопросом: где ассистент?
— Начинаем без него, — говорю и надеваю перчатки.
Восемь часов операции проходят в абсолютной тишине, если не считать писка монитора и коротких команд. В какой-то момент, когда нужно зафиксировать шов на самом сложном участке, замечаю: пальцы дрожат. Мелко, почти незаметно постороннему глазу, но я-то знаю свои руки лучше кого угодно.
Останавливаюсь на секунду, дышу глубоко, смотрю на монитор — давление стабильно, пульс ровный. Опускаю руки обратно к столу.
— Всё хорошо, Вера Дмитриевна? — тихо спрашивает медсестра.
— Всё хорошо, — отвечаю и продолжаю шов, уже твёрдо.
Про себя считаю секунды между вдохом и выдохом — старый приём из ординатуры, помогающий унять любое волнение. Считаю до десяти, потом ещё раз, и дрожь уходит так же незаметно, как пришла.
Операция заканчивается успешно. Пациент стабилен. Снимаю перчатки в предоперационной и понимаю: руки у меня дрожат уже без всякого пациента, без всякого шва, просто от накопленного напряжения последних дней.
В коридоре меня перехватывает главный финансист клиники, Олег Петрович, — человек с вечно бесстрастным лицом, будто рождённый специально для переговоров о бюджетах.
— Вера Дмитриевна, найдётся минута? — спрашивает он, придерживая дверь своего кабинета.
Захожу, сажусь напротив стола, заваленного отчётами.
— Слушаю.
— Андрей Сергеевич на последнем совете озвучил позицию, — начинает он, тщательно подбирая слова. — Он считает, ваши результаты — во многом заслуга его менеджмента. Организация процессов, финансирование оборудования, привлечение специалистов.
— Простите? — переспрашиваю, не веря собственным ушам.
— Ваш профессионализм никто не оспаривает, — продолжает он ровно. — Но совет обеспокоен. После развода клиника не может позволить себе держать вас в топ-листе врачей без пересмотра статуса.
— То есть пятнадцать лет операций перечёркиваются одним разводом?