Страница 23 из 36
Глава 12
Глава 12
Двери реанимации распахиваются с грохотом. Медсёстры оборачиваются на звук, кто-то вскрикивает удивлённо, узнав меня.
— Вера Дмитриевна? — растерянно спрашивает дежурная сестра. — Вам нельзя, это же…
— Где он? — обрываю, оглядывая палату.
Она молча указывает на дальнюю койку. Иду туда быстрым шагом, минуя капельницы, минуя оборудование, знакомое до последней трубки.
Андрей лежит синюшный, губы почти фиолетовые, грудь вздымается неровно, аппарат ИВЛ гудит рядом монотонно. Провода тянутся от груди к монитору, где цифры давления мигают тревожно, на грани допустимого.
В углу палаты стоит Наталья, руки прижаты ко рту, взгляд мечется между монитором и телефоном, будто она пытается дозвониться до кого-то, кто скажет ей, что делать.
— Что происходит? — спрашиваю резко, подходя к монитору.
— Инфаркт, — говорит она дрожащим голосом. — Мы стабилизировали давление, но… нужна экстренная операция, шунтирование, а я не уверена…
— Не уверена в чём? — перебиваю, уже читая показатели монитора профессиональным взглядом.
— В своих силах, — признаётся она едва слышно, впервые за всё знакомство теряя привычную самоуверенность.
— Кто ассистирует? — спрашиваю, оглядывая палату.
— Никто пока, — отвечает она. — Вызвала бригаду, но они будут только через двадцать минут.
— У нас нет двадцати минут, судя по показателям монитора, — говорю жёстко.
Смотрю на неё долго, потом перевожу взгляд на Андрея — человека, тринадцать лет бывшего мужем, теперь лежащего беспомощным на больничной койке.
— Дай скальпель, — говорю твёрдо. — Я оперирую.
— Вы не имеете права, — она вскидывается слабо. — Вы уже не сотрудник клиники.
— А ты в состоянии его спасти? — спрашиваю прямо, глядя ей в глаза. — Скажи мне честно, сейчас, немедленно. Если да — я разворачиваюсь и ухожу. Если нет — уйди с дороги.
Она молчит долго, потом опускает голову.
— Не уверена, — повторяет тихо.
— Тогда зови операционную бригаду, — говорю, снимая куртку на ходу. — Немедленно.
— Спасибо, — шепчет она вслед, но я уже иду к раздевалке, не оборачиваясь.
Через десять минут стою у операционного стола, надеваю перчатки быстрыми, отточенными движениями. Бригада собирается быстро — анестезиолог, ассистент, медсёстры, все узнают меня, никто не спорит, время не позволяет разбираться в подробностях личной драмы.
— Вера Дмитриевна, рады, что вы здесь, — тихо говорит анестезиолог, старый коллега по многолетней работе. — С вами спокойнее.
— Работаем, — отвечаю коротко, не тратя время на разговоры. — Начинаем, — говорю, беря скальпель.
Операция идёт тяжело — сосуды сужены годами стресса и неправильного питания, сердце реагирует на каждое вмешательство неохотно, будто устало бороться.
— Давление падает, — сообщает анестезиолог напряжённо.
— Держим, — отвечаю, не поднимая головы от операционного поля. — Ещё пять минут, и подключаем шунт.
— Пульс нестабилен, — добавляет он через минуту, голос напряжённый.
— Вижу, — отвечаю коротко, ускоряя движения рук, но не теряя точности. — Готовьте дефибриллятор на всякий случай.
— Уже готов, — подтверждает медсестра рядом.
Руки движутся уверенно, будто тело помнит эту процедуру лучше, чем помнит собственные обиды. Внутри — ни ненависти, ни жалости, только холодная концентрация, знакомая по сотням других операций.
— Шунт установлен, — говорю через час напряжённой работы. — Проверяем кровоток.
Монитор показывает медленное восстановление ритма — сначала неровное, потом всё более стабильное.
— Есть, — выдыхает анестезиолог. — Держится.
— Сатурация растёт, — добавляет медсестра, глядя на второй монитор. — Девяносто шесть процентов.
— Хорошо, — киваю, не отрывая взгляда от операционного поля. — Продолжаем зашивать аккуратно, спешить больше некуда.
Работаю ещё сорок минут, зашивая, проверяя каждый узел дважды, не позволяя себе расслабиться раньше времени. Наконец сердце на мониторе выравнивается в ровный, устойчивый ритм.
— Готово, — говорю, чувствуя, как плечи наконец опускаются от многочасового напряжения.
Наклоняюсь к его лицу — бледному, спокойному под наркозом, лицу человека, ещё несколько недель назад пытавшегося разрушить мою жизнь фотографией с корпоратива.
— Я не ради тебя, — шепчу тихо, зная, что он не слышит ни слова под глубоким наркозом. — Я ради клятвы Гиппократа. Запомни это, если когда-нибудь очнёшься и захочешь понять, почему я здесь.
Выпрямляюсь, снимаю перчатки, кидаю их в контейнер для утилизации резким движением.
Выхожу из операционной в коридор, где меня ждёт Наталья — бледная, с красными глазами, явно проплакавшая всё время операции.
— Он будет жить? — спрашивает она прежде, чем успеваю сказать хоть слово.
— Будет, — отвечаю коротко.
Она вдруг разражается рыданиями, оседает на стену, закрывает лицо ладонями.
— Я люблю его, — всхлипывает она. — Он мой мир, понимаете? Весь мой мир.
Смотрю на неё сверху вниз, чувствуя, как усталость последних часов сменяется чем-то более тяжёлым, похожим на презрение, смешанное с жалостью.
— Твой мир — это мои операции, — говорю устало, без злости, просто констатируя факт. — Без меня ты бы его сегодня похоронила. Ты не врач, Наташа. Ты злокачественная опухоль в этой профессии — растёшь на чужом месте, забираешь чужие силы, а лечить не умеешь.
Она поднимает на меня заплаканные глаза, губы дрожат, но возразить нечем.
— Как ты можешь так говорить сейчас, после того, как только что спасла его?
— Спасла именно поэтому, — отвечаю. — Клятва не разбирает, кого спасать — любимого человека или предателя. А вот твои решения, судя по трём летальным исходам за квартал, разбирают плохо.
— Ты никогда не простишь меня, да? — спрашивает она тихо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.
— Дело не в прощении, — отвечаю. — Дело в том, что ты заняла место, требующее ответственности, к которой не готова. Прощение здесь ни при чём.
— Что мне теперь делать?
— Учиться, — говорю прямо. — Или уходить из профессии, пока не случилось непоправимое. Выбор за тобой, не за мной.
Разворачиваюсь, иду по коридору прочь, оставляя её рыдать у стены реанимации.
У выхода натыкаюсь на Тамару Николаевну — она бежит навстречу, хватает мои руки обеими ладонями, глаза полны слёз облегчения.
— Верочка, спасибо, — шепчет она, целуя мои пальцы благодарно. — Спасибо, что пришла.