Страница 147 из 193
- Давно-давно, когда в горах добывали серебряную руду, люди уходили под землю целыми днями. Работа была тяжёлая, а штольни — длинные, запутанные, и порой кто-то терялся среди тёмных коридоров - подземных лабиринтов.
Бахрам слушал. Даже сделал шаг поближе к пекарше и крепче прижал к себе Захру.
— И вот, — продолжала Каролина, — говорили, что в самых дальних углах, где уже не слышно шагов, живут тихие духи. Не злые, нет. Просто старые хранители штолен. Они не любят, когда кто-то шумит или рушит камни, но если человек устанет, испугается и сядет, прижавшись к холодному камню, духи подходят неслышно.
Она сделала маленькую паузу, будто прислушиваясь к тишине самой пекарни. Взглянула на меня вопросительно, мол, разрешаешь?
Я повела плечами. Возражать не было смысла.
Каролина протянула Бахраму маленький ветрник*.
— Они не показываются. Бери, де́чко, он тебе как раз по руке, кусай пирожное и слушай. Духи оставляют знак: где-то вдалеке вдруг вспыхивает крошечный огонёк, как будто кто-то зажёг маленькую свечу. И там не горит ярко, не слепит. Пламя просто светит ровно, спокойно, будто говорит: «Иди сюда. Тут безопасно». И если человек идёт на этот свет, он находит выход. Не сразу, не по прямой, но находит.
Бахрам нахмурился, обдумывая.
— А они… они помогают всем? Даже если кто-то очень боится?
Он произнес по-словацки невнятно, включив в вопрос слова на фарси. Поэтому я повторила его фразу на чешском.
Пекарша мягко улыбнулась.
- Всем, кто не хочет никому зла. Говорят, духи то ли видят насквозь, то ли чувствуют сердце. Если оно доброе, даже в страхе, они не оставят. А ещё говорят, что эти огоньки - это не просто свет, а кусочки серебра, которое когда-то добывали в штольнях. Будто само серебро не хочет, чтобы люди пропадали, и светится, чтобы вывести.
Я слушала, и ощущала физически тепло и покой. Так просто и по-доброму эта женщина рассказывала про тьму и про свет.
- Тэта Каролина, а сейчас… - тихо спросил Бахрам, - они ещё там? Огоньки?
- Кто знает? - ответила женщина, чуть пожав плечами. - Говорят, что если кто-то заплутал и ему очень нужна помощь, огонёк может появиться. Но не советую проверять. Лучше держаться за мамину руку и идти туда, где пахнет хлебом, где светит солнце и где тебя ждут.
Я заметила, что пекарь стоит и ждет, чуть отодвинув занавеску.
Он дослушал историю до конца, посмотрел на них обоих, моего сынишку и Каролину, на пакет с выпечкой, на плюшевую обезьянку, и добавил от себя:
- Главное близким людям не терять друг друга. Остальное благополучно устроится. Мишка, не забудь сказать Патрику, что ты от меня. Мы в школе в одной хоккейной команде играли. Видимся редко. Зато не сдерет с тебя дорого.
- У меня есть деньги... - начала было я.
- Экономь, Мишка. Твой дед говорил, что ты по жизни безголовая и транжира. Но он тебя любил больше всех вместе взятых родственников.
- Напоследок спасибо за комплимент! - опешила я и скривилась.
- Не обижайся! Я специально. Чтобы не раскисала и не расслаблялась. Тебе нельзя. Знаешь о ком заботиться! Один за руку держит, а другой - в животе... хм. - запнулся пекарь, но тут же по-деловому продолжил: - Я там Якубу в машине оставил, для тебя и малого, горячих штрамберских ушей* (мне еще моя мама их рецепт раздобыла), дукатовых булочек*, линецкого печенья* и по мелочи - на перекус. Чтобы не голодали!
Пока я благодарила и доставала деньги, а Ян отнекивался и пригрозил обидеться, мой ребенок пытал Каролину:
- А как их зовут?
- Того, что несёт свет прозвали Светлуш. А того, что сидит в углу и бережёт стены, - Каменек. Они не кричат, не пугают. Просто ждут, пока ты перестанешь бежать и скажешь: „Я устал“. И тогда один зажжёт огонёк, а другой тихо постучит камешком близко, потом чуть подальше: туда, мол, иди.
Бахрам прижал Захру к себе и тихонько повторил: „Светлуш… Каменек…“ - будто эти имена сами по себе были чем-то тёплым и надёжным, как мои ладонь и объятия.Я чуть наклонилась и тихо сказала:
- А мы не будем на них надеяться. Мы будем надеяться друг на друга. Но знать их имена - не страшно. Это как помнить, что в темноте есть кто-то, кто не хочет тебе зла. Сыночек, ты хочешь в туалет?
- В уборную?— переспросила тэта Каролина. - Проходите, там за шторкой, слева дверь, не стесняйтесь. С ребёнком-то перед дорогой обязательно надо.
- Захра со мной пойдёт. - шепнул Бахрам, будто это было самое важное условие. - Она тоже хочет.
Пекарша всплеснула руками. Улыбнулась. И улыбка у неё сейчас была такая, что в ней сразу угадывались и годы, и усталость, и тихое, упрямое счастье, и душевная неподдельная забота о нас - по сути чужих для нее...
- Пусть. - кивнула добрая женщина. - Тут у нас всё простое. Обезьянка посидит, отдохнёт.
Когда мы вернулись, Каролина протянула картонку и шепнула мне:
- Пироженки, что ему понравились!
И я, пока не видит Ян, хотела было сразу заплатить, но та покачала головой:
- Видишь, как пан Господь людей сводит? У нас с Яном трое детей. Все отдельно живут. Если надо, они смогут приютить вас с ребенком. Да, Бахрам? Мои внуки быстро научат тебя чешскому. Mluvit po moravsku! Удачи, Мишка. Береги себя и сыночка!
- Я еще утром не думала, что мир полон не только бандитами, что нас ищут, но и отзывчивыми на помощь людьми. Вы, тэта Каролина, и ваш муж такие. Большое вам спасибо!
- Помни, если надо, примем. Куда тебе беременной по свету мыкаться? А там гляди, беда пройдет, к родственникам переправим. Пан Ваклав говорил, что вы в Карпатах живете, на границе с Венгрией...
Мы вышли наружу. Потеплело. Но меня пробирал сейчас озноб.
От страха перед неизвестностью.
От дороги в пару сотен километров.
После прощания с Яном и Каролиной, мы разместились в кабине фургона Якуба.
Прокручивая события сегодняшнего утра, я еще раз поблагодарила Бога за добрых людей, что встретились нам с Бахрамом. И дедечека тоже вспомнила.
Именно утром, перед дорогой до Брно, у нас с сыном получился сытный завтрак и взяты запасы с собой. А в душе у меня остаётся тепло и надежда на крошечный островок спокойствия, который родной моравский леший, даже после смерти, обеспечил мне - его любимой Мишке.
Чувствуя, как подкатывает ком к горлу, я собрала силы и заставила себя не плакать. Сидела, смотрела вперед на дорогу, прижимала к себе хрупкое тело сына, уставшего от маеты ненужных в его возрасте ночных прогулок по подземельям моравского Карста и отработанным участкам штолен. Заснуть не могла. Слишком много противоречивых мыслей бушевали в голове.