Страница 63 из 73
Цзинсун молча пошёл вперёд, указывая дорогу Чженю. Ученик монаха тоже ничего больше не говорил. Он смотрел на спину приятеля, всего на пару лет старше себя, и думал о том, что не может бросить учителя. Он не мог также и ослушаться его и не мог позволить себе начать придумывать оправдания. Путь не предполагал оправданий. Путь предполагает очищение разума и принятие правильных решений. Несомненно, правильным решением было бы защищать семьи соседей и уводить их на юг. Несомненно, неправильным решением было бы снова бросаться в жестокую битву, убивая и убивая живых существ. Пусть эти убийства и выиграли бы время для тех самых соседей. Здесь не над чем было раздумывать. Учитель сказал, что нужно сделать. Ученик понимал, что поступать иначе не просто ошибочно. Поступать иначе, значит, зря рисковать чужими жизнями. Путь на юг небезопасен, особенно сейчас. Саранча будет преследовать людей, и без Чженя эти люди вряд ли доберутся до Длинной стены. У Чженя не было причин останавливать Цзинсуна и говорить:
— Веди меня не в деревню. Веди к Крепости.
— Чжень, – Цзинсун обернулся. – Послушай, я понимаю..
— Я не понимаю, – честно признался Чжень. – Это всего лишь страсти и эмоции, которые мешают мне мыслить здраво.
— Тогда давай ты их выбросишь, – охотник натянуто улыбнулся. – И мы всё сделаем правильно.
Чжень развёл руками.
— Чжень, – голос Цзинсуна был вкрадчивым и нежным. Почти как голос матери. Что-то внутри Чженя вздрогнуло от этой мысли, но усилием воли юноша заставил себя успокоиться. – Я же не дурак. Я понимаю, о чём ты думаешь.
Ученик монаха молчал. Он не хотел думать. Все его душевные силы были направлены на то, чтобы только не думать, не представлять, не надеяться. Не слышать своих же мыслей.
— Ты ушёл тогда, – продолжал Цзинсун. – И твой отец погиб.
— Отец? – не сразу сообразил Чжень. – Я не думаю об отце.
— Врёшь, – качнул головой Цзинсун.
— Когда-то, в прошлой жизни, я хотел его гуань дао, – признался ученик монаха. – Уже не хочу.
— Врёшь, – голос Цзинсуна становился всё тише и холоднее. – Ты думаешь, я не понимаю тебя? Думаешь, не знаю, как плохо тебе будет, если погибнет и господин Ши Даоань? Думаешь, я совсем в своих лесах про человеческие чувства забыл?
Имя учителя ударилось о рёбра Чженя, но отскочило в сторону. Юноша смотрел в глаза Цзинсуну, но ничего не говорил. Он не думал, не боялся и даже не расстраивался оттого, что Цзинсун его и впрямь не мог понять. Как бы ни старался.
— Ты прошлого не изменишь, – упрямо говорил ученик охотника.
— Веди меня к крепости, – снова сказал Чжень. – Я не могу отдать им учителя.
— Тогда ты дашь умереть госпоже Айминь! – голос Цзинсуна дрогнул. – И всем остальным. Послушай, мы вдвоём ход битвы не изменим.
Чжень кивнул.
— Веди меня к Крепости, – снова сказал он. – Или мне придётся идти одному, и я точно опоздаю.
Цзинсун несколько секунд внимательно смотрел на своего соседа. Чжень понятия не имел о том, о чём думал юноша. Понятия не имел, почему охотник ударил его ладонью по щеке и почему сам Чжень даже не попытался отвести этот медленный, неумелый удар.
— Ты никого не спасёшь там, – сквозь зубы процедил Цзинсун. – А нашим семьям нужен защитник. Мы не знаем, сколько ещё Саранчи бродит по болотам и сопкам.
— Веди меня к Крепости, – снова повторил Чжень. – Пожалуйста. Мы теряем время.
Цзинсун тихо выругался себе под нос. Отвернулся и снова зашагал вперёд. Чжень шёл за ним, полагаясь на юношу, но прекрасно понимая, что Цзинсун может просто повести его в сторону деревни и ничего не сказать. Когда ученик монаха это сообразит, будет уже поздно. Всё, что мог сделать Чжень, чтобы хотя бы частично удержать себя на правильном пути, это не допускать беспочвенных обвинений и подозрений. Цзинсун был хорошим человеком. «Если в мою голову лезут мысли о предательстве, – рассуждал Чжень, – то лишь потому, что я сам желаю предать».
Такое размышление успокаивало юношу, каким бы горьким оно ни казалось.
Они шли не меньше часа, молча, угрюмо. Чжень только под конец пути смог полностью очистить разум, выбросить из головы все мысли кроме одной. Мысли о спасении учителя. Только когда юноши выбрались из болот, Цзинсун снова заговорил:
— Отсюда ты точно найдёшь путь, – сказал он, указывая рукой на тропу. Чжень кивнул. Эти места он уже хорошо знал. – А я пойду в деревню.
— Ты не сможешь их защитить, – холодно произнёс Чжень. Цзинсун пожал плечами:
— Я знаю.
— Тогда удачи тебе на твоём пути, – Чжень поклонился охотнику. Цзинсун поклонился в ответ и побежал в сторону деревни. Ученик монаха снова остался один. В его душе был мир, несмотря на то что он совершал чудовищную ошибку. Юноша двинулся вперёд. Он ни о чём не думал и ни на что не надеялся. Его сердце, холодное и пустое, почти не билось. Дыхание было незаметным. Он вошёл в состояние полного пренебрежения, но даже в самых затаённых уголках разума не гордился собой.
Он добрался до осаждённой Крепости спустя час. Саранча была повсюду, и вокруг стен, и на стенах. Ворота были выбиты, и основное сражение происходило уже в лагере. Чжень со всех ног бросился вперёд. Чудовища слышали его, оборачивались, свистели, били в барабаны. Юноше было всё равно, его тело следовало за мыслью, а мысль была так далеко, что костяным дротикам и трофейному оружию тварей за ней было не поспеть. Чжень даже не бил, он только уклонялся от бесконечного множества выпадов и ударов, уходил в стороны, прыгал, отталкивался ногой от морд и щитов, стараясь как можно быстрее добраться до учителя. Он легко проскочил через ряды тварей, а потом просто взбежал по стене, даже не думая о том, как легко ци течёт через его ноги, соединяясь с деревом.
— Реши мою загадку! – услышал Чжень надрывный голос Янь Ляо, даоса, которого он совсем недавно считал своим врагом. Ученик монаха уже стоял на стене. Немногочисленные выжившие защитники Крепости сгрудились вокруг своего командира, управляющего цзу Лея. В каждой руке мужчина держал по мечу-дао, и без устали опускал их на головы и лапы наседающей со всех сторон Саранчи. Командующий цзу при этом всё равно был ранен. Как и все в крепости. Хуже всех было Ши Даоаню. Почти вся его одежда была разорвана. На руках и ногах не было места, не залитого кровью. Он был жив лишь потому, что не был человеком, но и это не могло бы спасти его.