Страница 50 из 73
— Да ты совсем безумный, – с грустью ответил командующий Лей. – Этот Ши Даоань, видать, полностью выклевал тебе мозг своими проповедями. Ладно, допивай вино и отдыхай. Весь сегодняшний день и ночь тебе на то, чтобы восстановить силы. На рассвете мы выступим. Тебе ещё нужно какое-то время полежать, чтобы рана хоть немного схватилась. А то никакое лечение не поможет, если поскачешь по болотам прямо сейчас.
— Хорошо. Куда мне идти?
— Оставайся здесь, у меня на виду. Так спокойнее, – Лей рукой указал на одну из циновок. Чжень с удовольствием допил вино, поднялся на ноги и развёл в стороны руки. Он сделал несколько быстрых движений плечами и шеей, затем провёл несколько коротких таолу и прошёл на место, на которое указал хозяин шатра. Чжень сел на циновку и закрыл глаза. Он заметил, что командующий цзу с интересом наблюдал за его движениями, но это его не касалось. Таолу нужны были самому Чженю, чтобы вернуть власть над собственным телом. После нанесённого ему поражения и всех тех манипуляций, что проводил с ним врач в смешной шапке, юноше не хватало именно этого ощущения контроля.
Командующий Лей сделал новый глоток вина и спросил:
— Это часть твоей духовной практики или тренировки?
— Они неотделимы, господин, – ответил юноша. Лей усмехнулся, бросил короткий взгляд на стойку с оружием. От Чженя не укрылась та гордость, с которой командующий цзу посмотрел на гуань дао.
— Неотделимы, значит, – тихо повторил Лей и отвернулся от ученика монаха. Юноша спросил:
— Почему вы победили меня, как вы думаете?
— Потому что сильнее, – пожал плечами Лей. – Опытнее. Я обучался владению оружием много лет. Дольше, чем ты живёшь на свете, наверное. Клинки, копья, гэ, гуань дао. Я достиг мастерства во владении многими видами оружия, парень.
— Оружие, – кивнул Чжень. – Теперь я понял.
Командующий кивнул, отставил в сторону вино и пересел за письменный стол. Он начал спокойно перечитывать лежащие там бумаги, но сидел при этом так, чтобы ни малейшее движение Чженя не ускользнуло от него. Ученик монаха коснулся амулета, висящего на шее.
Чжень сделал глубокий вдох, пытаясь поймать то ощущение внутреннего покоя и пренебрежения, которого он не смог достичь во время сражения с Леем. Дыхание юноши было ровным, веки не двигались, руки лежали на коленях. Медленно и спокойно он погружался в ничто. Сначала он перестал видеть – не просто закрыв глаза, а даже перестав реагировать на пробивающийся через веки свет. Его глаза не двигались. Затем ушёл звук. С этим было сложнее, но Чжень справился. Стало на мгновение страшно, когда стихли шаги Лея, разговоры стражников снаружи и писк насекомых. Следом ушли запахи и вкусы – терпкий привкус вина во рту пропал, ноздри перестали улавливать стоявший в шатре запах пота, плохо перебиваемый дешёвыми благовониями. Наконец, Чжень перестал ощущать собственное тело. Его руки, лежавшие на коленях, не чувствовали ничего. Юноша сделал новый вдох, но выдоха не потребовалось. Его разум был пуст, и Чженю казалось, что он полностью растворился в Нигде. Это ощущение было знакомым, но его нельзя было назвать приятным. Скорее это было отсутствие ощущения, что в данный момент юношу вполне устраивало. Ши Даоань рассказывал, что лишь в таком состоянии к монаху может прийти Истина, но Чжень и не надеялся на это. Юноша прекрасно понимал, что занимался с учителем недостаточно, чтобы хотя бы на шаг приблизиться к Абсолюту – высшей реальности, которая давала ответы на все вопросы и в которой уже побывали учителя Ши Даоаня. «Мне нужно оставить деревню, – подумал юноша. – И каждый день заниматься с учителем, стать настоящим монахом, отринув всё мирское». Увы, для этого было уже слишком поздно – скоро Чженю придётся привести солдат к Ши Даоаню или завести их в топь, из которой ни они, ни он сам уже не выберутся.
Юноша попытался выбросить из головы ненужные мысли, мешающие ему держать разум чистым и пустым, но эта попытка лишь сильнее вырвала его рассудок из объятий Нигде. Чжень распахнул веки, но ничего не увидел. «Иди к учителю, – услышал он свой собственный голос, ровный и спокойный. – Исполняй свой долг и спаси столько людей, сколько сможешь. Только так ты не сойдёшь с пути». Юноша хотел ответить сам себе, хотел спросить что-то, но почувствовал свои руки на своих же коленях. Затем пришли запахи, звуки и привкус вина во рту. И потом его глаза снова начали видеть.
Командующий Лей сидел напротив него, потягивал вино и внимательно следил за Чженем. Ещё один незнакомый человек, молодой мужчина в коротком голубом халате, сидел за столом и писал. Увидев, что юноша пришёл в себя, Лей улыбнулся.
— Мудрецы, которых я знал, – спокойно сказал командующий, – считали, что медитации – это лишь даосский фокус, которым они маскируют связь с тёмными силами.
— Как я уже сказал, господин, я не даос.
— И как сказал я, парень, мне нет дела до различий в ваших сектах, – Лей снова улыбнулся. – И всё же ты просидел без движения несколько часов. Пять с четвертью, если быть точным. Последние три часа ты даже не дышал. Расскажи мне об этом.
— Скорее всего, я дышал, господин, – пожал плечами Чжень. – Просто совсем медленно. Я бы умер, если бы не дышал.
— Нет, ты его слышал, Вэньхуа?! – Лей рассмеялся, так же заливисто и свободно, как и до этого. Чженю пришло в голову, что командующий смеется почти так же, как и учитель, – громко, запрокидывая голову назад и держась за живот. Только Ши Даоань мог смеяться несколько минут подряд, заливаясь слезами и по`том, а Лей быстро брал себя в руки. – Он бы умер. Хорошо, очень хорошо.
Чжень не стал отвечать – ему нечего было сказать. На мгновение его кольнула обида оттого, что командующий воспринимал его чуть ли не как ярмарочное животное, но это чувство сразу же схлынуло. Обида не должна была касаться монаха, и уж тем более его не касалось отношение другого человека. Вместо этого Чжень только улыбнулся. Он уже догадывался, куда заведёт этот разговор, и решил просто ждать, когда Лей скажет всё прямо. Отсмеявшись, командующий цзу действительно чуть подвинулся к юноше и спросил:
— Один из солдат, что привёл тебя, сказал, что ты спрашивал их о посмертии. Пытался устыдить. Это так?
— Да, – безо всяких эмоций ответил юноша. – Я сказал, что люди совершенно не заботятся о своей карме и не боятся переродиться в чудовище.
— А ты боишься?