Страница 36 из 73
Когда огонь был разведён, монах вошёл в дом и уселся на пол. Он отодвинул в сторону кусок половицы и положил в свой тайник сперва копьё, а потом посох. Юноша бросил быстрый взгляд на тайник, но почти сразу же отвёл его в сторону. Под полом у монаха хранился и гуань дао отца Чженя, которую Ши Даоань обещал на совершеннолетие отдать юноше. Это жуткое оружие больше всего походило на здоровенный клинок, попросту насаженный на древко.
Вскоре парню исполнится четырнадцать, и тогда отцовский гуань дао перейдёт к нему. Чжень старался не думать об этом. Каждый раз, когда в его голове возникал образ отца, он начинал сомневаться в себе и в том, что будет достоин этого оружия. Ши Даоань, между тем, достал из тайника небольшой холщовый мешочек и деревянную ложку. Монах аккуратно высыпал две ложки высушенных чайных листьев в котёл, который уже успел поставить Чжень, и убрал своё сокровище в тайник. После чего с довольным видом уселся рядом с учеником.
— Дело не в том, что ты не смог очистить разум, – заговорил толстяк, глядя в огонь. Чжень вздрогнул – он думал об отце и почти перестал замечать мир вокруг себя. – Дело в том, что я так и не смог объяснить тебе, как правильно очищать разум.
В голосе монаха чувствовалась и досада, и насмешка одновременно. Юноша повернулся к своему учителю и вежливо переспросил:
— Разве я не достигаю состояния полного пренебрежения, как вы меня и учили?
— Достигаешь, – кивнул толстяк. – Но почему-то считаешь, что в этом состоянии тебе нельзя думать. Нельзя размышлять и выстраивать стратегию.
— Вы сами говорили, что лишние мысли отвлекают меня, – удивился парень. Вновь жуткая жабья улыбка рассекла жирное лицо монаха надвое.
— Лишние отвлекают. А нужные – помогают тебе не умереть. Но знаешь, это и впрямь сложно – быть учителем. Я понятия не имею, как объяснить тебе разницу.
Толстяк рассмеялся и помешал чай небольшим половником. Чжень молчал, терпеливо ожидая объяснений. Через какое-то время Ши Даоань все же смог подобрать нужные слова.
— Я ведь не учу тебя думать, Чжень, – с улыбкой сказал толстяк. – Пока я только учу твоё тело быть готовым.
— Но ведь именно разум помешал мне победить, – тихо сказал юноша.
Ши Даоань не ответил. Он снял с огня котёл и поставил его на камни. Половником разлил чай по двум глиняным чаркам. Взял себе одну, затем кивком указал Чженю сделать то же самое. Мягкий травяной аромат убаюкивал и успокаивал. Сделав несколько глотков, монах снова заговорил:
— Тысячи вещей мешают победить. Помогает победить только одно – подготовка. Твоё тело ещё не было готово. Хорошее тело будет действовать, даже если голова будет от него отделена. Ты отвлекся на мгновение, а Жабе этого достаточно. Такова игра Жабы.
— Мой отец тоже не был подготовлен? – тихо спросил парень.
— Ты спрашиваешь об этом слишком часто. Думаешь, что мой ответ изменится? – монах сурово нахмурил брови, глядя на ученика. Чжень смутился и опустил голову.
— Простите, – тихо сказал он. – Я просто..
— Хочешь о нём поговорить, – уже мягче ответил Ши Даоань. – Понимаю. Но мой ответ тот же, что и в первый, и в сотый раз. Никто из вас, деревенских, не был готов к Саранче.
— Простите, – снова повторил юноша. Его учитель кивнул. Чай они допивали молча.
Чжень отставил кружку в сторону и поднялся на ноги. Ши Даоань только молча поднял вверх руку, в знак прощания. Юноша поклонился учителю и вышел из дома. Он медленно побрёл к воротам храма, осторожно и тихо поднял засов и снова обернулся. Поклонившись на этот раз и храму, и духу Атори, в честь которого это место и было построено, он вышел за ворота. После чего направился в деревню, по давно уже протоптанной дороге – спуститься с холма, пересечь гать и снова улечься спать на циновке дома. Чтобы вновь проснуться утром и отправиться в поле, сажать рис. Когда до дома оставались всего каких-то три-четыре ли, юноша увидел перед собой процессию односельчан, возвращавшихся со строительства гарнизона. Кто-то тащил волокуши, на которых лежал человек, обмотанный окровавленным тряпьём.
— Эй, – закричал парень, позабыв о всякой вежливости. Он бросился к мужчинам, не замечая боли в спине и ногах. – Что случилось?
Идущие не стали останавливаться. Один из мужчин повернулся к Чженю и, указав рукой на лежащего на волокушах парня, тихо сказал:
— Цзинсун. Поругался с одним из солдат.
— Он жив? – Чжень присмотрелся к телу на волокушах. Цзинсун шевелился и стонал, и, хотя крови было много, не выглядел смертельно раненным. Правда, не то чтобы Чжень что-то понимал в смертельных ранах.
— Вроде да, – кивнул его собеседник. – Цзинсун сам виноват, Чжень, не нужно было спорить с солдатами.
— Из-за чего спор-то? – не унимался юноша.
— Цзинсун слишком много о себе возомнил, – вмешался в разговор ещё один мужчина. – Дерзил одному из солдат, вот тот и не выдержал. А тебя сегодня рано господин Ши Даоань освободил. Случилось что?
Чжень только покачал головой. Он подошёл ближе к волокушам, внимательнее оглядывая лежащего на них парня. Цзинсун застонал и открыл глаза. Лицо его было разбито в кровь, на лбу красовался длинный порез. Рубаха была порвана, рука перемотана каким-то тряпьём. И всё же, увидев Чженя, парень улыбнулся. Из разбитой губы его тотчас же потекла новая струйка крови.
— Чжень, – простонал Цзинсун. – Я тут, видишь, немного не в форме.
— Что случилось?
— Эти скоты слишком много болтают, – Цзинсун попытался рассмеяться, но судя по тому, как скривилось его лицо, это было слишком больно. Глаза парня намокли, но он быстро справился с собой. – Говорили, что мы не можем защитить себя. Яйца черепашьи, чтоб они понимали.
— Я рад, что ты жив, – улыбнулся Чжень. – А теперь помолчи. Тебе нужно отдохнуть.
— Ты не понимаешь, – Цзинсун с трудом, но всё же смог приподняться на локтях. – Эти псы говорили, что наши отцы не справились. Что..
— Не надо, – холодно отрезал Чжень, и Цзинсун осёкся. – Все в деревне знают правду. Нет нужды спорить с теми, кого тут даже не было.
— Они строят свою заставу спустя три года, Чжень, – снова заговорил избитый паренёк, сын охотника. – Когда вся Саранча ушла на запад, когда им это ничего уже не стоит, они наконец-то пришли «защищать нас».
— Я всё понимаю, – юноша старался говорить мягко и спокойно, как его учитель. Он надеялся утешить своего товарища, помочь ему, но не знал, какие слова подобрать для этого. – Но ты не можешь драться с каждым солдатом.