Гоцюй

98. Два упрямца

Начался сезон дождей. Обе горы зазеленели, иссушённая жаждой земля впитывала воду, как губка. Птицы не любили дождь и предпочитали пережидать его, с мокрыми перьями много не налетаешь. А на самый крайний случай есть зонт.

У Минчжу мрачно взирал на стену дождя за окном. С одной стороны, дождь принёс облегчение: стало не так жарко, поля залиты до краёв, а значит, Цзинь Цинь сможет отдохнуть. А с другой стороны, как он сможет прилететь к ней в такую непогоду? Он, как и все птицы, не любил мокнуть. И зонт с собой не возьмёшь: в птичьем облике он не сможет его держать.

Остаётся только надеяться, что Цзинь Цинь тоже где-нибудь пережидает дождь. Если, конечно, мачеха не выдумала для неё какой-нибудь очередной «урок».

Взгляд У Минчжу стал тяжёлым. Как он может оставаться спокойным, не зная, чем занята его глупая птичка?

— Ну, не сахарный, не растаю, – пробормотал он себе под нос.

Растаять он, может, и не растаял, но промок до последней пушинки, пока добрался до места. Цзинь Цинь не было, и он тому лишь порадовался. Он сел на ветку, взъерошился и похлопал крыльями, чтобы обсохнуть. Листва частично защищала его от нескончаемого потока воды. Лететь обратно он не рискнул – не сейчас, когда крылья отяжелели от намокших перьев. Но зато и на патруль в такую непогоду не наткнёшься.

Закутанное в соломенный плащ пу́гало.. нет, это была Цзинь Цинь. Она тяжёлой поступью подбрела к дереву, едва волоча по размяклой грязи ноги, треснутый бамбуковый зонт почти не спасал положение. Она была как мокрая курица – насквозь сырая! Под её тяжёлым взглядом ворон втянул голову в плечи и нахохлился.

— Птицы не летают в дождь, – укорила она его.

У Минчжу превратился в себя, юркнул к ней под зонт и шмыгнул покрасневшим носом. Под зонтом места едва хватало на двоих.

— Не хотел, чтобы ты промокла, меня дожидаясь.

— Но ведь я всё равно промокла.

— Не нужно было выходить из дома в такой дождь.

— Должна же я тебя прогнать?

У Минчжу вяло возмутился:

— Эй, зачем меня прогонять, раз уж я всё равно прилетел?

Жалобная гримаса, которую он состроил, нисколько не растрогала девушку.

— Лети домой, – велела она. – Будет тебе уроком.

— Но я же насквозь промок, – ещё жалобнее протянул У Минчжу.

— Значит, тебе уже поздно бояться дождя.

— Как жестоко! – закатил глаза У Минчжу.

— Кыш! – попыталась прогнать его Цзинь Цинь. – Улетай! Пока не простудился.

«Пока не простудился», – добавила она, и тон её явно смягчился. Так она просто за него волнуется, потому и торопится прогнать его? От сердца у него отлегло, он невольно заулыбался.

— Я не простужусь, – беспечно отозвался он. – Я же ворон.

— У тебя нос красный, и голос похрипывает.

— Я же ворон, – повторил он, – и у меня.. кхарр!

Она изумлённо на него уставилась. У Минчжу зажал себе рот ладонями и покраснел.

— Вот, уже и кашляешь, – укорила она его.

— Это не.. кхарр!.. кашель.

— Ты простудился, – веско сказала она. – Лети домой. И лечись.

Треклятый кашель!

У Минчжу очень неохотно улетел и на другой же день слёг с простудой. Мачеха и сёстры всполошились: на их памяти Баобей никогда не простужался. А теперь он лежал в постели, красноносый, со слезящимися глазами, пылающий жаром, и кашлял так, что стены ходуном ходили.

— И как ты умудрился простудиться? – выговаривала ему У Сицюэ, меняя мокрое полотенце у него на лбу. Сестрицы-сороки стояли наготове с лекарством – горькое, аж язык онемел после первого же глотка!

— Промок под дождём, – каркнул У Минчжу. – Когда.. кхарр!.. кхарр!..

— Куда тебя понесло в дождь!

Разумеется, он бы этого не сказал. Он проглотил очередной кашель и отделался небрежным:

— Тренировка.

— Какая беспечность! Подождут твои тренировки, – закатила глаза У Сицюэ.

— Не умру же я от какой-то жалкой простуды, – фыркнул-каркнул У Минчжу.

Сёстры-сороки, не расслышав толком, ударились в слёзы. Неужто их дорогой братец умирает?!

— Цыц! – сказал У Дунань, входя в покои сына. – Чего растрещались, глупые сороки? У него же не руки-ноги переломаны, а всего лишь насморк.. и кашель.. и жар..

Но У Дунань, перечисляя симптомы, не только не успокоил женщин, но и сам встревожился. Всё-таки единственный сын и наследник, а простуда – штука коварная.

— Лекарей сюда! – велел он суровым тоном.

— Отец.. – закатил глаза У Минчжу. – Обо мне матушка с сестрицами позаботятся. Я уже и лекарство выпил..

Но У Дунань был неумолим и нагнал лекарей со всей горы, чтобы те лечили его сына.

— Головой за каждое его пёрышко отвечаете, – пригрозил он им. – А ты, – добавил он, обращаясь к сыну, – чтобы и носу из дома не высовывал в дождь! Под домашний арест тебя, что ли, посадить? Может, тогда ума наберёшься.

У Минчжу оставалось только недовольно каркать-кашлять, но возражать отцу он не посмел. Незачем сердить его лишний раз, тем более что был упомянут домашний арест. Перемогаться с простудой несколько дней – ещё куда ни шло, выздоровеет – и опять вольная птица, лети куда хочешь. А вот если под замок посадят, тут уже и не каркнешь против, придётся сидеть дома, пока отец не смилостивится и не позволит выйти. Ещё и приставит к нему кого-нибудь из птиц, чтобы стерегли. Нет, такого допускать нельзя.

Поэтому он послушно отозвался:

— Слушаюсь.

У Дунань остался доволен сыновней покорностью, и следующие шесть дней У Минчжу пролежал в постели под неусыпной заботой мачехи и обеих сестёр.

Но хотя бы выздоровел.