Мы были почти счастливы

— А? Ну вот: когда я от первого мужа ушла, мы с Мишкой жили на «Старухе» у его родителей. Потом мне это надоело, две хозяйки в одной квартире — это перебор. Сняли на Уделке. И Мишка как забухал. Каким-то бомжом сделался. Я тогда уходить собиралась. Сказала ему об этом. И Мишка одумался! Привел себя в порядок, с алкашкой подвязал. Спать с кем попало перестал.

— Изменял?

— А то!

— И как тебе?

— Не знаю. Я ему тоже по пьяни несколько раз изменяла, — просто продолжала Светка. — Потом приходила — плакалась. Он вроде прощал. Квиты.

— Квиты, — эхом отозвался я. Казалось, что по-настоящему ее никто никогда не любил, бедную Светку.

— Подожди-ка, я тебя никогда не спрашивал, а с пер­вым-то мужем что случилось?

— С Ромкой-то? У него болела нога, давно болела, начала болеть, когда мы еще вместе жили. А потом больше, больше. Он к врачу не ходил. Ну и вот — началась гангрена. Ему соседи скорую вызвали, все думали, что ногу отрежут. А он в реанимации умер.

— Пил?

— Пил. Но в последнее время вроде бы завязал, на денежную работу устроился. Я за него замуж в девятнадцать лет выскочила — он тогда сессионным гитаристом подрабатывал.

— Хорошо играл? — зачем-то спросил я. Сложно представить сессионного гитариста, играющего кое-как.

— Хорошо. Я им гордилась, когда на концертах он соло минуть на пять запиливал, а девки визжали от восторга.

— А чего разбежались?

— Он сам из Красноярска был — ни работы толковой, ни жилья. А я тогда на кладбище работала — гравировщицей портретов.

— Это что-то новенькое!

Светка затушила сигарету о край банки.

— А я тебе не говорила? Портреты выбивала на камне. Целый год, наверное.

— А кто научил?

— Сама научилась. Я же из Челябинска девочка — мне тогда любая работа была по плечу, в двадцать лет. Нашла объявление и пошла работать. Там такие металлические прутики и молоточек. Самая главная проблема в том, что ничего не исправить.

— Нормально на кладбище-то?

— Да по-разному. Одна баба памятник сыну заказала, принесла фотку — тогда еще старые фотки были на пленочный фотоаппарат. Он там где-то в кустах и с пивом. Я кое-как сделала, а она мне и говорит: у него взгляд какой-то не такой был. А как там увидеть этот взгляд — на мутной фотке? А ничего ведь не скажешь — у нее горе! Студия тогда находкой оказалась.

— Первый муж, — напомнил ей я.

Осторожно отодвинув Светку от себя, я приподнялся, взял свою куртку и, снова садясь, набросил ее нам обоим на плечи. Из окна тянуло прохладой. Вот к чему я пришел в свои сорок три — голый и в куртке.

— Я зарабатывала нормально, а он целыми днями, если не репетировал, за компом сидел и водку пил потихоньку. Я приходила с работы, туда-сюда, поужинаю, собираюсь спать. А он играл в стрелялки до утра — потом ложился, когда мне через час вставать, и начинал приставать. Пока я просыпаюсь, он уже свое дело сделал и храпит. Я и ушла.

— Немудрено!

— Он потом, когда понял, что я ухожу, на коленях стоял, просил, чтобы не уходила. Но было поздно. Я тогда Мишку встретила.

Странные у нее мужья — сначала ноги вытирают о Светку, потом на коленях стоят. Плохо, что ей такие нравятся. Я, например, не умею ни того, ни другого.

— Серёжка, что же делать? — растерянно произнесла она, гладя меня по груди ладошкой.

— Жить дальше, — вздохнул я и встал.

На то, чтобы проанализировать такую тяжесть противоречивой информации о Светке, нужно было время. И как она, эта информация, изменила тот образ, который я создал себе, когда только узнал Светку — ломкую льдинку-девочку, девочку-трагедию с большими глазами. Зай­ку бросила хозяйка. Зайка — Светка. Под дождем осталась зайка.

— Тебе, наверное, надо домой?

— Пойдем-ка прогуляемся. Надо что-то поесть.

Жена беспокоилась дома. Мне было на это мстительно наплевать.

Мы кое-как оделись и вышли в коммунальный коридор. Мои брюки были перепачканы известкой. Волосы торчали в разные стороны. Светка была не лучше — в рабочих, заляпанных краской джинсах, в лохматом полупальтишке, из которого торчали худенькие ножки в черных ботиночках. Нетрезвые уже несколько дней автостоповые подростки в чужом городе. Как подтверждение этого — странная вписка с картонкой вместо матраца. От автостопщиков, впрочем, мы отличались наличием денег.

Пока мы топтались, закрывая на ключ нашу каморку, распахнулась дверь напротив и из соседней комнаты появился не то узбек, не то таджик — парень с добродушным и заспанным лицом, с голым торсом и полотенцем, перекинутым через смуглое плечо. Робко поздоровался.

Я кивнул ему, Светка произнесла короткое «здрасте». Узбек-таджик боком прошел мимо меня в ванную, а Светка закатила глаза.

— Я им два месяца назад мужа представляла, — шепнула она мне, когда таджик-узбек скрылся.

Я усмехнулся.

— Здесь, кроме хозяйки, одни чурки живут. Она тут всю жизнь прожила, она у нас за старшего, — рассказывала Светка уже на лестнице, убирая ключи в рюкзак. — Она их строит ого-го! Записки им гневные под двери сует.

— Рабовладелица, — рассмеялся я, заметив в грубом смехе пьяные нотки.

— Ну да.

На дырявом стуле на втором этаже сидела огромная женщина в халате, с опухшими ногами. Она молча курила. Пройти мимо нее и не поздороваться было невозможно. Инвалидная коляска на первом этаже отсутствовала.

Мы вывалились из дома на коммунальную улицу, разогнав голубей.

— Пойдем в шаверму, — предложил я.

— Если там будет фалафель, — ответила Светка. Я и забыл, что она не ест курицу.

Под припаркованной к обочине машиной сидел испуганный полосатый кот, проводивший нас оловянными глазами.

— Мы так страшны, что черные кошки уступают нам дорогу! — продекламировал я.

— И полосатые тоже, — подтвердила Светка со смехом.

Шумно завалившись в дешевое кафе с пластиковой мебелью, мы потребовали телефонную зарядку. Потом, пока заряжался телефон, медленно ели пересушенный фалафель, запивая его пивом. Белый, полупрозрачный соус я слизывал с пальцев, так и не помыв руки после всего, что было.

— Надо купить еще пива, — предложила сытая Светка после того, как мы составили пустые бокалы один в другой.

— Лучше водки — пиво уже не влезет.