Страница 8 из 78
Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта — два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» — немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге — штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.
Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» — такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.
Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.
— Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, — медленно произнёс он. — Не один Птицын по нашим тылам шастал.
— Он мне ещё о двух группах рассказал, — добавил я. — Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая — где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние — наверняка Птицын не о всех группах знал.
— Ладно, с этим позже разберемся! — решил Зимин. — Взрывчатку и детонаторы — на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.
Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было — он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики — Седых, Косуля, Добрынин, — для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.
— Становись! — скомандовал Зимин.
Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.
— Равняйсь! — рявкнул Зимин. — Смирно!
Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными — была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.
— Я — сержант Зимин, — негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. — С этого момента вы — бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь — шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.
Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы — квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, — грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.
— Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность — пулемётчик.
Зимин выслушал его и кивнул:
— Панкратов, будешь командиром отделения.
— Есть, — коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.
Ни тени удивления, ни тени гордости — просто принял приказ как данность.
Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле — сине–багровый синячище.
— Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.
Зимин оживился:
— В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?
— Да, товарищ сержант, — ответил Завьялов и вернулся в строй.
Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.
— Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.
Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.
— Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит — ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?
Глаза Кулешова загорелись:
— Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.
— Вот и займись, — кивнул Зимин. — Следующий!
Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник — видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.
— Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.
По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.
— Повар — это хорошо, — сказал он. — Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.
— Есть, товарищ сержант! — Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.
Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было — плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.