Страница 68 из 78
Мы замерли. Вернее, почти замерли. Пленные, не поняв команды, сделали ещё пару шагов, и этого оказалось достаточно. Слева хлопнул винтовочный выстрел. Пуля прошла так близко, что я услышал её сухой, сердитый свист возле уха. Следом ударила короткая очередь из ручного пулемёта — не точно по нам, а поверх голов. Пленные сдавленно заорали и повалились на землю так быстро, словно всю жизнь тренировались падать по команде.
— Ложись! — рявкнул Зимин всем остальным. — Не стрелять!
Я рухнул в траву, выставив вперед автомат. Ещё одна очередь прошла справа, срезав стебли буквально в метре от лица. По нам стреляли не немцы. Били, судя по скорострельности, из «дегтяря». Это был замаскированный пост, «секрет», выставленный в тылу «на всякий случай».
— Свои! — заорал я, подняв голову ровно настолько, чтобы голос пошёл вперёд, но не настолько, чтобы получить пулю в лоб. — Не стреляйте, мужики! Свои! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Семьдесят пятая стрелковая дивизия! Хорош палить, мать вашу!
Ответом была ещё одна очередь, но теперь явно выше. Пулемётчик предупреждал: слышу, но не верю.
— Лежать! — крикнул Зимин нашим. — Не стрелять! Кто выстрелит по своим, лично башку откручу!
— Да они нас сейчас сами положат! — зло сказал Седых из травы. — Может, хоть белую портянку поднять?
— Не дёргайся! — ответил Зимин. — Вовка, что делать будем?
Я уже знал, что делать. Скверный вариант, но другого не было. Если мы будем лежать и орать из травы, «секрет» будет держать нас на прицеле до подхода подкрепления, и тогда нас просто «порубят» в чистом поле, не особо разбираясь.
Я отложил в сторонку «МП–40», и начал медленно подниматься, держа руки над головой. Сначала встал на колени. Выстрелов не было, и я вытянулся в полный рост.
Мир мгновенно стал слишком большим. Когда лежишь в траве, у тебя есть хотя бы иллюзия укрытия. Когда встаёшь под прицелом пулемета, чувствуешь каждый сантиметр собственного тела: грудь, живот, горло, лоб. Всё кажется огромной мишенью. Трава шуршит у сапог, солнце бьёт в лицо, пот ползёт по спине, а где–то впереди, из кустов, на тебя смотрит ствол, и боец, прильнув к прицелу, уже выбрал на тебе точку, куда всадит пулю, если решит, что ты враг.
— Свои! — крикнул я, поднимая руки выше. — Красноармеец Сошников Владимир Михайлович! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Идём из немецкого тыла! У нас срочное донесение для генерала Недвигина!
— Стоять! — крикнули из кустов. — Ещё шаг — стреляем!
Я остановился. Стоять с поднятыми руками оказалось тяжелее, чем идти. Мышцы плеч сразу начали ныть, будто я держал не пустые ладони, а пару ящиков с патронами.
— Стою! — ответил я. — Только вы тоже головой думайте, мать вашу! Позовите старшего!
Кусты впереди зашевелились. Я увидел ствол винтовки, потом край пилотки, потом чьё–то грязное, заросшее щетиной лицо. Ещё правее блеснул диск «ДП–27». «Секрет» был устроен грамотно: один пулемётчик, двое стрелков. Позиция замаскирована свежими ветками и дерном, подкопана в старой межевой канаве. Если бы они не окликнули, мы могли подойти почти вплотную и заметить их только тогда, когда стало бы поздно.
— Назови свою фамилию ещё раз! — потребовал голос.
— Сошников! Владимир Михайлович! — крикнул я. — Девятнадцать лет, комсомолец, боец пятьдесят четвёртой разведроты!
В кустах наступила короткая пауза. Потом кто–то выругался и переспросил уже совсем другим, удивлённым тоном.
— Твою мать… Сошников?
Из канавы поднялся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином. Я вспомнил его не сразу — два дня назад, когда мы познакомились, он выглядел как «с картинки» — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах. Сейчас его гимнастёрка была покрыта пылью и засохшими пятнами глины, а на посеревшем бинте, намотанном на предплечье, виднелись бурые пятна. Он смотрел на меня так, будто увидел человека, которого собственноручно закопал позавчера.
— Сержант Коваленко? — спросил я, не опуская рук. — Узнал наконец? Может, теперь перестанете стрелять?
Коваленко несколько секунд молчал. Потом резко махнул рукой своим.
— Отставить огонь! Свои это! Мать вашу так, стволы вниз, но смотреть по сторонам! Сошников, ты что ли? Живой?
— Вроде пока да, — ответил я. — Руки можно опустить, или ты хочешь, чтобы я тут памятником постоял?
— Опускай, — сказал Коваленко, выбираясь из канавы. — Только без резких движений. Не обижайся, брат, время сейчас такое, что родную мамку из пулемёта встретишь, если она из леса не вовремя выйдет.
— Не обижаюсь, — сказал я, опуская руки и чувствуя, как кровь снова побежала по затёкшим плечам. — Зима! Поднимай людей. Только медленно. Это свои.
Зимин поднялся из травы первым, держа руки открытыми и не трогая оружия. За ним поднялись остальные. Климчук рывком поставил на ноги пленных, причём сделал это так резко, что молодой немец едва не ткнулся лицом обратно в землю.
Бойцы Коваленко не расслаблялись — стволы уже не смотрели нам прямо в грудь, но каждый боец держал оружие так, чтобы в случае чего вернуть его на линию огня за долю секунды.
Коваленко подошёл ближе и остановился в двух шагах от меня. Лицо у него было пыльное, серое от усталости, на правой скуле свежая ссадина, губы потрескались. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на Зимина, на Панкратова с немецким пулемётом, на Климчука, на связанных пленных, и только после этого покачал головой.
— А я уж думал, всё, пропали вы, — сказал он. — С тех пор, как за линию окопов вас проводил, ничего про вас не слышал.
Коваленко посмотрел на немцев. В его взгляде не было любопытства. Только тяжёлая ненависть человека, который похоронил слишком много своих сослуживцев, павших от рук этих скотов.
— Ну, вы даете, разведка! Вернулись! И пленных привели, — сказал он.
— Нам надо срочно к комдиву! — сказал я. — Что тут у вас происходит?