Страница 36 из 78
— Вам нужен перевязочный материал, Аксинья Павловна? — догадался я.
Аксинья посмотрела на нас с таким выражением лица, будто перед ней стояла компания круглых идиотов.
— Умен не по годам! — из ее слов можно было цедить яд. — Да, ткань для перевязки нужна.
— Так у нас настоящие бинты есть!
Я показал на ящик с трофейными немецкими индивидуальными пакетами.
Старуха подошла ближе, вскрыла один пакет, внимательно рассмотрела содержимое и неожиданно удовлетворенно кивнула.
— Хорошо. Это уже дело. А то я привыкла к… Впрочем, неважно. Давай–ка, Володенька, помогай — сними старую повязку со своего друга.
Когда бинты с раны были сняты, по комнате распространился тяжелый запах гноя и начинающегося омертвения тканей. Даже Зимин невольно поморщился. Аксинья долго рассматривала рану, осторожно ощупывала воспаленные края, что–то бормотала себе под нос, после чего, наконец, выпрямилась.
Лицо у нее стало мрачным.
— Гангрена, — коротко сказала «бабка–повитуха».
Мы с Зиминым невольно затаили дыхание — это был почти смертный приговор.
— Совсем плохо? — я задал самый нелепый вопрос.
— Увы, Володенька, — Аксинья развела руками. — Заражение уже пошло по организму. Без хирурга и операции парень обречен.
Она помолчала несколько секунд, глядя на нас, а потом добавила:
— Но прямо сейчас он не умрет. Это я вам гарантирую.
Она взялась за дело — очистила рану, нанесла резко пахнущую мазь, наложила свежую повязку, напоила Тараса каким–то отваром. Я наблюдал за ней и постепенно приходил к выводу, что подобные ранения старуха видела далеко не впервые. Она работала уверенно. Не суетилась. Каждое действие было привычным и отработанным. Видимо, за свою долгую жизнь ей довелось лечить не только простуды и принимать роды.
Через некоторое время Косуля перестал метаться в бреду. Я пощупал его лоб — он уже не «горел» — лихорадка заметно ослабела. Появилась надежда довезти его до врачей.
Из комнаты, где Аксинья возилась с Тарасом, мы вышли только через час. За это время солнце заметно сместилось к западу. Жара даже и не думала спадать, воздух по–прежнему оставался тяжелым и неподвижным. Над деревней висел запах дыма от летних печек, пыли и свежескошенной травы. Где–то за огородами лениво тарахтели кузнечики. Изредка доносилось мычание коров. После боёв эта мирная картинка воспринималась как–то особенно остро.
Зимин машинально прикрыл за собой дверь сельсовета и остановился на крыльце. Несколько секунд он молча смотрел на площадь перед домом, потом снял пилотку и вытер рукавом вспотевший лоб.
В тенечке возле крыльца так и стоял Михалыч. Старик словно ждал какой–то особой команды.
— Дед, — окликнул его Зимин. — Кладбище у вас где?
Михалыч зачем–то снял свою соломенную шляпу, повертел ее в руках и кивнул куда–то за крайние дома.
— За деревней. Вон там, за березняком. Тропинка через луг идет. Недалеко совсем.
— Покажешь?
— Покажу, конечно.
В этот момент к нашему «Опелю» подошла женщина. Я сначала даже не обратил на нее внимания. Обычная деревенская баба лет сорока. Темный платок, длинная юбка, выцветшая кофта. Она шла быстро, почти бегом, словно куда–то опаздывала.
Женщина остановилась возле машины и несколько секунд смотрела на кузов. Потом осторожно подошла ближе. Приподнялась на носках. Заглянула внутрь. И замерла.
Мне было видно только ее спину. Сначала она словно окаменела. Потом медленно подняла руку и несколько раз торопливо перекрестилась. А затем из ее груди вырвался такой звук, что у меня по спине пробежали мурашки.
Она не плакала, не кричала.
Это был какой–то жуткий стон человека, который в одно мгновение понял, что случилось непоправимое.
Женщина схватилась обеими руками за борт грузовика и буквально повисла на нем.
— Сёма… Господи… Сёмушка… Павлуша… сыночки мои…
Михалыч тяжело вздохнул.
— Матрёна это.
Зимин повернулся к нему.
— Кто?
— Семёна и Павлика мать, — объяснил Михалыч. — Ну, тех двух красноармейцев, которых вы у мостика нашли.
Мы молча посмотрели на женщину. Она зарыдала в полный голос. Не стесняясь ни нас, ни Михалыча, ни всей деревни.
К машине начали подходить люди. Сначала две старухи. Потом какой–то высокий мужик с перевязанной головой и синяками на лице. Потом еще несколько женщин. Еще пара мужиков. Никто не пытался успокаивать Матрёну. Наверное, потому что понимали — бесполезно.
Мужчины влезли в кузов и осторожно достали оба тела.
Матрёна бросилась к ним, опустилась на колени прямо в дорожную пыль. Она гладила сыновей по волосам и что–то говорила. То ли им, то ли самой себе, то ли Богу. Разобрать слова было невозможно. Да и не нужно — и так всё было понятно.
Михалыч долго смотрел на эту сцену, потом покачал головой и сказал Зимину:
— Товарищ командир, мы вам с могилой поможем, нам всё одно три копать.
— Спасибо, дед, — глухо ответил сержант.
Через несколько минут возле сельсовета уже собрались почти все жители деревни. Их оказалось немного, всего полтора–два десятка. В основном старики и старухи, несколько подростков и трое мужчин средних лет. Кто–то принес с собой лопаты.
Тела Добрынина, председателя Петровича, Семёна и Павлика уложили на телегу. И, не запрягая лошадь, прямо руками покатили импровизированный «катафалк» на кладбище.
Оно располагалось за деревней, на склоне холма, за старой березовой рощей. Туда вела широкая тропинка, петляющая между деревьями. Трава возле тропы была высокой, почти по колено. Среди нее желтели лютики, белели ромашки и мелькали какие–то мелкие голубые цветы. В обычное время это место наверняка выглядело красивым и спокойным. Но сейчас никто не обращал внимания ни на цветы, ни на солнечный день, ни на стрекот кузнечиков.
Кладбище оказалось старым. С покосившимися деревянными крестами и могильными холмиками, над которыми разрослись кусты сирени и шиповника.
Место для новых захоронений нашлось у дальнего края.
Пока мы поочередно с деревенскими мужиками копали землю, остальные молча стояли в стороне.
Работали быстро, без разговоров, без перекуров. Слышались лишь лязг лопат да тяжелое дыхание.
Земля оказалась мягкой, поэтому управились сравнительно быстро.
Когда могилы были готовы, тела завернули в какие–то куски полотна и осторожно опустили вниз.
Сначала Семёна.
Потом Павлика.
Председателя Петровича.
Виктора Добрынина.