Страница 33 из 78
За углом дома нам открылась «картина маслом»: Гаврилюк и Круглов прижали человека в советской форме к стене сарая. Он стоял на коленях, подняв руки. Рядом лежал пистолет — «Вальтер Р38». Фуражка с васильковым верхом слетела, открыв коротко стриженую голову. Лицо было в крови. Судя по рассеченной скуле, кто–то из парней успел приложить его прикладом.
— Не стреляйте! — повторил диверсант на чистом русском языке. — Сдаюсь!
— Ишь ты… — удивился Гаврилюк. — Он еще и по–нашему балакает.
Зимин подошёл вплотную.
— Кто такой?
Пленник сглотнул. Глаза бегали, но он быстро взял себя в руки. Даже попытался выпрямиться.
— Сержант государственной безопасности Рябов.
— Врёшь, сволочь, — с ненавистью сказал Зимин и ударил самозванца сапогом в живот.
Диверсант охнул и согнулся.
— Я не вру! — прошипел он. — Я сотрудник НКВД. Вы совершили нападение на представителей государственной безопасности. Вы за это ответите! Немедленно назовите часть, звание и фамилию командира.
— Ого, он нам еще и угрожает, — усмехнулся сержант и посмотрел на меня. — Вовка, обыщи его!
Я схватил «Рябова» за воротник, рывком приподнял и поставил к стенке сарая, ткнув мордой в доски. Обшарил карманы. В них обнаружились пустой магазин к пистолету, складной нож, немецкая зажигалка, маленький плоский компас, немецкий индивидуальный перевязочный пакет, несколько девятимиллиметровых патронов и знакомая серо–зеленая книжечка.
Я раскрыл «Зольдбух».
— Унтер–офицер Франц Гашке, полк «Бранденбург–800», — сказал я, показывая удостоверение Зимину.
Пленный обернулся и зло посмотрел на меня.
— Ну что, «сотрудник государственной безопасности», поговорим по душам? — с издевкой произнес Зимин.
Пленный побледнел еще сильнее. Но упрямо ответил:
— Это всё мне подбросили! Провокация.
Зимин посмотрел на него с каким–то энтомологическим интересом — так смотрят на редкого паука.
— Подбросили, говоришь? Когда? Пока ты по нашим палил?
Сзади послышались шаги. Подошёл Кулешов. Лицо у него было мрачное.
— Товарищ сержант… — негромко окликнул он.
— Что ещё? — не поворачиваясь, резко спросил Зимин.
Кулешов указал в сторону крыльца.
— Сами посмотрите!
Мы вернулись к входу в дом. И я с ужасом увидел, что «странный человек», в которого я всадил две очереди — вовсе не пособник диверсантов. А их жертва — он был повешен. Веревка перекинута через стропило козырька, голова вздернута, лицо искажено мукой, ноги едва касались пола крыльца, пиджак распахнут, на груди — россыпь пулевых отверстий. Но крови почти нет — значит, когда я по нему палил, он уже был мертв.
— И вот еще, — сказал Кулешов, протягивая измятый листок бумаги. — У него на лацкане был приколот.
Зимин развернул бумажку и несколько секунд читал молча. Потом грязно и заковыристо выругался.
— Что там? — спросил я.
Сержант протянул лист мне. Корявыми печатными буквами там было написано по–русски: «Так будет с каждой краснопузой сволочью».
— Убью гада! — скрежетнув зубами, пробормотал сержант и рванул во двор.
— Стой, Зима! — я схватил командира за рукав. — Пришибить мы его всегда успеем! Сначала нужно допросить.
Сержант медленно вернулся к немцу, несколько секунд смотрел на него и вдруг без прилюдий всадил ему кулак в печень. Гашке рухнул на землю. Сержант несколько раз добавил ему сапогом по ребрам. Впрочем, не особо усердствуя — явно просто запугивая, а не желая покалечить.
— Значит так, мразь. Сейчас ты будешь отвечать. Быстро. Честно. Без игр. Понял, урод?
Пленный молчал.
Зимин присел перед ним на корточки.
— Смотри на меня, тварь. Я сегодня уже хоронил своих. И вчера хоронил. И позавчера. У меня настроение плохое. Очень плохое. Ты десять минут назад убил моего друга, Витьку. Хочешь, я похороню тебя вместе с ним? Живьем?
— Вы не имеете право! Я военнопленный! — сказал Гашке после паузы. — Унтер–офицер специального полка.
— Ты никто и звать тебя никак! — не выдержал Круглов и тоже пнул сапогом наглого фашиста.
— Тебя здесь никто и никогда не найдет, — добавил я. — Как в одной нашей песне поется — и никто не узнает, где могилка твоя. А умирать ты будешь долго. Я слышал, что при таком способе «похорон» человек может до трех дней под землей пролежать. Рядом с разлагающимся трупом. Могильные черви начинают потихоньку живую плоть пробовать… Бр–рр…
Я непроизвольно дернул плечами от брезгливости, слишком ярко представив себе придуманную картинку.
Гашке, видимо, тоже представил себе это в ярких красках, потому что буквально завопил:
— Я всё скажу!
— Очень хорошо, — медленно и тихо произнес Зимин. — Ты из группы Янкаускаса?
— Да, — уныло кивнул Гашке.
— Значит, группа Янкаускаса. Сколько вас было?
Пленный молчал еще несколько секунд. Потом выдохнул:
— Первоначально шесть.
— Первоначально? — удивился Зимин.
— Один убит вчера днем. Один был ранен. Потом умер.
— Значит, это вы, — сказал Зимин совсем тихо. — Наших на стоянке положили. Завьялова сожгли. Ступина ножом. Андрея Седых искалечили.
Пленный отвел взгляд.
— А семью вы зачем перебили вчера вечером? — спросил Зимин.
Пленный опустил глаза.
— Какую семью?
— Не придуривайся, — сказал я. — Шесть человек на трех телегах. А потом старика на хуторе. Это ваша работа?
Гашке молчал.
Зимин медленно вышел со двора на улицу. Окинул взглядом дома. Вернулся и снова пару раз от души врезал немцу ногой.
— А в этой деревне вы что делали? Зачем мужика повесили? Еще и цидульку накорябали про краснопузую сволочь!
Пленный дернулся всем телом и сквозь стиснутые зубы пробормотал:
— Мы ждали связного из города. А председатель сельсовета… Сначала он нас в дом пригласил, накормил, а потом вдруг как–то понял, что мы не русские. Облаял нас матерно. Янкаускас разозлился и велел его повесить.
— Какого связного вы ждали? — насторожился я.
— Из Пинска. В форме милиционера. Он должен был сообщить о… нескольких целях.
— Дождались? — уточнил Зимин.
— Нет, — уныло ответил Гашке.
— А «полуторка» у ручья? Ваша работа? — спросил я.
— У нас топливо заканчивалось, — сказал немец, словно это могло служить оправданием.
— Кто сбежал на «Эмке»? — спросил сержант.
— Янкаускас, — ответил Гашке и сплюнул прямо перед собой.
— Куда он мог направиться? — спросил я.
— Не знаю, — Гашке закрыл глаза.