Страница 31 из 78
— Мотор ещё не остыл, — сказал я, оборачиваясь к Зимину. — Значит, диверсанты были здесь час–полтора назад. Убили водителя и сопровождающего, пробили бак, слили бензин.
— Час–полтора, — повторил Зимин и тяжело вздохнул. — Значит, они уже в Пинске.
— Нам их не догнать, — подтвердил я. — Фора у них небольшая, но ловить их в городе… Бесперспективно.
— Ну, раз так… Тогда давай в деревню заедем! — сержант обреченно махнул рукой и отвернулся, глядя как Кулешов и Климчук вытаскивают из воды тела красноармейцев.
— Зачем? — удивился я.
— Затем, что мы должны рассказать кому–то о детях на хуторе и о погибших крестьянах в лесу, — твёрдо ответил сержант. — И ещё — узнаем новости из Пинска. Хоть что–то. Кто сейчас в городе — всё ещё наши или уже немцы.
Убитых уложили в кузов. Я глянул через борт на Косулю. Его лицо стало серым, губы пересохли и потрескались. Он метался в бреду, что–то бормотал — я разобрал только «мама» и «пить». Добрынин сидел рядом и вытирал ему лоб мокрой тряпкой.
— Как он? — спросил я.
— Плох, — тихо ответил Добрынин. — Совсем плох. Лихорадка, рана воспалилась. Если до госпиталя не довезём…
Он не договорил. Я и так всё понял.
— Потерпи, Тарас, — сказал я раненому, хотя знал, что он не слышит. — Потерпи.
Забрался в кабину, завёл мотор. Зимин сел рядом.
— Едем. Только медленно. Кто знает, что в деревне…
Мы переехали мостик — доски заскрипели, но выдержали, — и медленно, на первой передаче, начали подниматься на холм. Дорога здесь была грунтовой, но хорошо укатанной, без рытвин и ям. Видно, крестьяне следили за ней. По обе стороны тянулись заборы из жердей, огораживающие огороды. Картошка, капуста, свекла, лук — всё ухоженное, прополотое, окученное. В огородах стояли пугала — старые пиджаки, набитые соломой, на палках. Ветер шевелил рукава, и издали казалось, что пугала машут нам руками.
Когда мы поднялись на вершину холма, нам открылась единственная улица — неширокая, пыльная, с деревянными штакетниками по обе стороны. Дома на улице стояли крепкие, сложенные из бревен, с резными наличниками и ставнями. На улице было пусто — ни людей, ни собак, ни кур. Но деревня не выглядела брошенной — над крышами вились дымки — но не из печных труб, а из дворов — с летних кухонь.
В центре деревни, на небольшой площади, стоял дом. Он был чуть выше остальных — на высоком каменном цоколе, с красным флагом на крыше. Флаг висел безжизненно, обмякнув в безветренном воздухе, и его алый цвет ярко выделялся на фоне голубого безоблачного неба.
Перед домом стояли машины.
Я прищурился, вглядываясь. «Эмка». Легковой автомобиль «ГАЗ–М1», запыленный так, что невозможно было различить цвет. Рядом «полуторка» с тентом на кузове.
Вокруг машин суетились люди в военной форме. С такого расстояния было непонятно, что они делают.
— Зима, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. — Посмотри на фуражки.
Зимин вгляделся и замер. Его рука сама собой легла на автомат.
Люди возле машин были в советской форме. А фуражки на их головах имели краповый околыш и васильковый верх.