Страница 3 из 78
Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.
Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились — деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило — те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.
Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи — и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.
Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.
— Эта штука поудобней топора будет, — с усмешкой сказал я.
Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке — едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе — стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:
— Спасибо!
И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.
— Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.
— А я — Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?
— Разберёмся… — задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. — От «дегтяря» сильно отличается?
— Полностью! — ответил я. — Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» — отвод пороховых газов, у «MГ–34» — короткий ход ствола. И питание другое — у нашего магазин, у немецкого — лента.
— Разберемся! — уверенно заявил Матвей.
Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:
— А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.
— Работа такая! — пожал я плечами.
— Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, — Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. — Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… — начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. — К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…
Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:
— Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было — снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать — рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом — немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.
Он замолчал и судорожно сглотнул.
— А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул — пары метров пробежать не успел — срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались — их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому — я даже не сразу понял, что их убили — показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… — он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. — Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.
— Мы вовремя подоспели, Матвей, — сказал я. — Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.
Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.
Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки — особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.