Страница 29 из 78
— Там пусто, — доложил Климчук. — Лопаты, косы, вилы… телега без колёс. Следов борьбы нет.
Наконец вернулся Гаврилюк. Лицо его было мрачным.
— Товарищ сержант! — сказал он, подходя вплотную. — Здесь были дети. В доме детские вещи и игрушки — куклы тряпичные, деревянные лошадки.
— Какие дети? — спросил Зимин, и в его голосе прозвучало непонимание.
— Вероятно, те самые, которых на той поляне не было, — ответил Гаврилюк. — Помните, Владимир спрашивал?
Я поднялся с корточек, отряхнул руки.
— Получается, что та семья завезла сюда детей, а сами дальше поехали? — уточнил я, глядя на Гаврилюка.
— Скорее всего — да, — кивнул тот. — Убитый — хозяин хутора. Я в избе на стене фотографии видел. И на одной из них он стоит рядом с тем стариком, которого мы на дороге нашли первым. Друзьями, видно, были. Или какими–то родственниками. Вот и решили детей здесь спрятать — место–то довольно глухое, в стороне от дороги.
Зимин покачал головой, потом махнул рукой.
— Ладно, нам сейчас не до выяснения этих родственных связей. Диверсанты здесь побывали?
— Утром. Часа три–четыре назад, — ответил Гаврилюк. — Следы шин и сапог оставили. В доме всё перевернули, что–то искали.
— Значит, мы опоздали, — процедил Зимин. — Ладно. Привал на полчаса! Подгоните сюда грузовик. А ты, Вовка, помойся! Ты же весь в кровище, смотреть страшно!
Я опустил взгляд на свою гимнастёрку. Запёкшаяся кровь рыжего немца покрывала грудь и плечи бурой коркой, рукава пропитались насквозь, и даже на лице, судя по тому, как стягивало кожу, тоже были пятна. В горячке после боя я этого даже не заметил, а потом не до того было. Теперь же, при ярком дневном свете, вид у меня был тот ещё.
Я подошёл к колодцу, скинул гимнастёрку, стянул майку, взялся за ворот — набрал полную бадью ледяной воды, начал мыться, покряхтывая от холода. Затем занялся стиркой формы, едва вспомнив в последний момент о лежащем в кармане комсомольском билете, и переложив его в штаны.
Тем временем Круглов подогнал грузовик, поставил его под старой берёзой у въезда на поляну. Сарай уже догорел, огонь, к счастью, на другие строения не перебрался. Бойцы занялись обустройством временного лагеря — развели небольшой костёр, вскрыли консервы. Всё делали быстро, без лишних разговоров. Каждый понимал — полчаса на отдых, и снова в путь.
Я, натянув мокрую гимнастёрку, подошёл к костру и взял протянутую Климчуком банку с тушёнкой. Есть хотелось нестерпимо — последний раз мы ели вчера вечером, у костра на лесной стоянке. Мясо было жирным, солёным, и я жевал его, почти не чувствуя вкуса, запивая колодезной водой. Солнце припекало, мокрая ткань гимнастёрки приятно холодила тело, и меня начало размаривать. Я тряхнул головой, прогоняя сон. Не время.
Круглов попытался накормить Косулю, но Тарас так и не пришел в сознание — его трясло от лихорадки.
Панкратов, сменившийся с поста, вдруг кашлянул и негромко сказал:
— Командир. От леса идут.
Все замерли. Зимин медленно, без резких движений, поднялся и повернулся в сторону леса.
Из зарослей вышел мальчик. Лет двенадцать, не больше. Худой, с острыми плечами, в застиранной до дыр ситцевой рубахе и коротких, чуть ниже колена, штанах. Босой. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке — глубокая царапина, уже подсохшая. В глазах — не испуг, а настороженное, недетское напряжение. Он остановился в двадцати метрах от нас, возле угла дома, и замер, готовый в любой момент нырнуть обратно в лес — одна нога чуть сзади, корпус развёрнут вполоборота.
— Кто вы такие? — громко спросил он.
Зимин шагнул вперёд, положил автомат на траву и выпрямился.
— Бойцы Красной Армии, — ответил он ровно, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.
Мальчик не шелохнулся.
— Чем докажете? — спросил он.
Зимин чуть развёл руками.
— Ну, вот, форма… Оружие наше…
— У тех, которые утром приезжали, была такая же форма и оружие, — перебил мальчик. — А потом они деда Игната убили.
Он сказал это без слёз, без истерики — просто констатируя факт. И от этой простоты у меня внутри похолодело. Зимин растерянно оглянулся на меня. Я только пожал плечами.
Что мы могли ему предъявить? Комсомольский билет? Звезду на пилотке? Приказ комдива? Так у диверсантов наверняка нашлись бы схожие «доказательства».
Тишина затянулась. Мальчик постоял ещё несколько секунд, глядя то на Зимина, то на меня, то на стоящего у сарая Панкратова, потом отступил на шаг.
— Деда Игната мы сами похороним, — сказал он. — Уходите.
Повернулся и пошёл обратно в лес. Не побежал — именно пошёл, медленно, не оборачиваясь, всё так же напряжённо. У кромки зарослей остановился на мгновение, бросил короткий взгляд через плечо, и исчез в орешнике.
Зимин выдохнул сквозь зубы, поднял с травы автомат и посмотрел на меня.
— Вот так, — сказал он. — Из–за тех уродов нам уже местные не верят.
— Мальчишка поверил, — ответил я. — Иначе бы не вышел. Но, видимо, не до конца.
Гаврилюк подошёл ближе и тихонько произнес:
— Товарищ сержант. В лесу их пятеро. Этот — за старшего. Остальные — мельче. Лет по восемь–десять.
— Откуда знаешь? — удивился Зимин.
— Пока вы с парнишкой разговаривали, я присматривался. Они за кустами сидели, пятеро их — еще один мальчик, остальные — девочки.
— Девочки, значит… — повторил Зимин и замолчал.
— Представляю, в каком они состоянии, — медленно сказал я. — Парнишка явно в шоке был. На его глазах убили близкого человека. И это он ещё не знает о гибели своих отца–матери, дяди–тети и дедушки–бабушки.
Зимин посмотрел на меня, потом на лес, потом снова на меня. Ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.
Бойцы у костра тоже молчали. Даже Круглов, который обычно не лез за словом в карман, сидел хмурый и ковырял ножом землю. Тишина висела над хутором тяжёлая, давящая, нарушаемая только треском углей на пепелище сарая да криками птиц в лесу.
— Командир, — нарушил молчание Добрынин, — мы что, так и оставим их здесь?
— Здесь им даже безопасней будет! — ответил я. — Это же не городские дети, а крестьянские, с хозяйством управятся.
— Тогда может, оставить им чего? Бинтов, консервов? — продолжил Добрынин.
— Нет смысла, — качнул головой Гаврилюк. — Дом немцы не разграбили, в подполе картошки полно, в сенях — бочки с солеными огурцами и квашеной капустой. Живность в овине цела, не как на других хуторах. А бинты у нас только трофейные — если немцы их найдут — плохо будет.