Страница 27 из 78
— Зима, давай справа, я слева, — сказал я одними губами.
Сержант кивнул.
Мы подошли к телеге с двух сторон одновременно. Лошадь всхрапнула и шарахнулась, но деваться было некуда — повозка застряла капитально. Я приподнял край дерюжного мешка.
Мужчина под ним смотрел в небо остановившимися глазами. Лет шестидесяти, может, чуть больше. С окладистой седой бородой, в холщовой рубахе, поверх которой надет старый пиджак. На груди темнеют три аккуратных входных отверстия. Пули легли плотно, почти в одно место — короткая очередь с близкого расстояния.
— Крестьянин. Убит из автомата в упор, — констатировал я и отошёл на шаг, разглядывая содержимое телеги. — Судя по узлам и мешкам — беженец.
— Похоже, что старик нарвался на диверсантов, — негромко сказал Зимин. — Что–то увидел и они пристрелили свидетеля.
Лошадь жалобно всхрапнула, дёрнула постромки. Телега скрипнула.
— Что делать будем, командир? — спросил я.
Зимин посмотрел на меня и пожал плечами.
— Времени нет хоронить. Диверсанты уйдут дальше. Оставим здесь — может, кто еще проедет, приберут.
Из–за «Опеля» вышел Гаврилюк. Посмотрел на убитого старика, печально вздохнул, достал нож и перерезал постромки.
— Нельзя здесь лошадку оставлять, — пояснил он свои действия. — А так, глядишь, до какого–нибудь жилья сама добредет.
Мы с Зиминым переглянулись — Григорий Гаврилюк нравился мне всё больше — не забыл о животном побеспокоиться, а я даже об этом не подумал.
Мы загрузились в грузовик и с черепашьей скоростью поползли дальше. Километра через два лес вокруг дороги вдруг расступился, и мы выехали на большую поляну. Слева, у кромки небольшой берёзовой рощи, стояли две телеги, запряжённые лошадьми — вожжи привязаны к стволам деревьев. Животные тряслись, дергались, явно неоднократно пытались ускакать с этого места — земля возле них была изрыта копытами, но постромки держали крепко.
Вокруг телег, среди разбросанных мешков и узлов, лежали тела.
Я насчитал пять. Двое мужчин лет сорока, две женщины того же возраста, одна старуха в чёрном платке. Они лежали в разных позах: кто на спине, кто ничком, кто на боку.
— Глуши, — сказал Зимин и растерянно помотал головой, прошептав себе под нос: — Что, черт возьми, происходит?
Я заглушил мотор. Стало слышно, как где–то в лесу кричат потревоженные птицы.
Зимин вылез из кабины, озираясь по сторонам, я последовал за ним. Красноармейцы не стали без команды покидать кузов, но взяли оружие наизготовку.
— Гриша, иди сюда! — Зимин позвал Гаврилюка. — Посмотри следы, может поймешь, что здесь случилось.
Гаврилюк выпрыгнул из кузова и пошёл к телам, низко пригибаясь, словно под обстрелом. Мы с сержантом двинулись следом.
Первая женщина лежала лицом в траву. На спине, на выцветшей кофте, — три дырки. Мужчина рядом лежал на боку. Ладонь прострелена, словно он ей заслонялся от пуль, но не помогло — на груди темнели четыре отверстия, все в районе сердца.
Вторая женщина уткнулась лицом в развороченный узел с каким–то барахлом. Второй мужчина лежал отдельно, метрах в пяти, у кустов. Видно, пытался убежать, но пули оказались быстрее.
Старуха полусидела на краю телеги — ноги свисали, спина упиралась в большой мешок.
Раны на всех аккуратные, плотными «осыпями». Одинаковый почерк — в упор, короткой очередью, без промаха.
Гаврилюк присел на корточки возле тела мужчины, осмотрел, пощупал, перешел к старухе, повторил «процедуру». Обошел всю поляну, глядя под ноги, пару минут всматривался в кусты, и, наконец, подошёл к Зимину.
— Это была одна семья — тот старик на дороге — глава, эти мужики — его сыновья — по лицам видно сходство. Их убили несколько часов назад, — сказал он негромко, — окоченение уже сошло. Гильзы в траве — такие же, как на месте нашей дневной стоянки. Лошади простояли здесь всю ночь. Полчаса назад их что–то напугало — они стали рваться из постромок.
— Значит, та лошадь сумела вырваться? — спросил я, кивнув в сторону, откуда приехали. — А эти не смогли…
Гаврилюк еще раз посмотрел в сторону кустов, повернулся ко мне и тихонько сказал:
— Поблизости волки. Пришли на запах крови. Лошади их почуяли и взбесились. Одной удалось сбежать.
— Значит, перебили крестьян еще ночью… — задумчиво произнес Зимин. — А я–то, увидев труп старика, решил, что мы почти догнали диверсантов. Гриша, а деревня рядом?
— Нет, товарищ сержант! — твердо ответил Гаврилюк. — Не ближе, чем в десяти километрах — крестьяне после дневного перехода на постой встали.
— Странно, что детей нигде не видно! — заметил я. — У крестьян обычно много детишек. А тут… Отцы и матери присутствуют, дедушка с бабушкой тоже… были. А детей нет!
— Так ты на возраст убитых посмотри, Вовка! — ответил сержант. — У них, небось, дети уже взрослые!
— Старшие дети — да, взрослые, лет по двадцать, наверное, — согласился я. — И живут, наверняка, уже отдельно. Но должны быть и младшие! Гриша, что скажешь, следы детей есть?
— Нет, товарищи, непохоже, чтобы здесь дети были! — качнул головой Гаврилюк. — Так–то Владимир прав — ребятишек должна быть куча — тут же две семейные пары во вполне еще детородном возрасте. У меня самого пять младших братьев и сестер. И четыре старших…
— Загадка, — пробормотал сержант.
— Что будем делать, Зима? — спросил я, наклонившись к самому уху сержанта. — Нельзя здесь тела оставлять, на поживу зверью.
— Не трави душу, Вовка! — так же тихо ответил Зимин. — Сам знаю, что это не по–человечески. Но что поделать? Начнем их хоронить — время потеряем! Так что, заткнись и лезь за руль! Этот грех я на себя возьму!
Он повернулся к грузовику и скомандовал:
— Погнали!
Я, скрепя сердце, сел за руль, завёл мотор. Лошади на поляне продолжали тревожно прядать ушами. Одна жалобно всхрапнула, когда мы тронулись с места.