Страница 24 из 78
Пламя, пожирающее «Опель», уже не ревело, а тихо шипело, ползая по обгоревшим доскам кузова и «скелету» кабины. Запах горелого мяса стал острее, он, казалось, висел над стоянкой тяжёлым, маслянистым облаком, оседал на одежду, на волосы, на кожу, забивался в нос, в горло, в лёгкие, и от него хотелось кашлять.
К нам бесшумно приблизился Григорий Гаврилюк, завершивший обход по «большому кругу». Он двигался вроде бы неторопливо, но его неторопливость была обманчивой: я заметил, как он сканирует взглядом каждый предмет, каждое дерево, каждую травинку.
— Товарищ сержант, разрешите доложить? — сказал Гаврилюк со своим особым, южнорусским акцентом, растягивая гласные.
Зимин поднял голову, выпрямился. Хрустнули позвонки — он слишком долго стоял согнувшись, разглядывая раненого Андрея.
— Давай, Григорий. Что–нибудь обнаружил?
— Они приехали с той стороны на двух машинах, — начал он, кивнув в сторону дороги. — На грузовике и легковушке. Их было шестеро. Они стреляли из пистолетов. Не наших… Вот, полюбуйтесь!
Он протянул ладонь, на которой блеснули свеженькие чистенькие гильзы.
— Это от патронов «Девять миллиметров 'Парабеллум», — разглядев их, сказал я. — Мне кажется, я понял, кто это был. Птицын упоминал, что одна из групп диверсантов переодета в форму НКВД. Командир — лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии. Хорошо говорит по–русски. Его задача — уничтожение наших командиров, желательно высшего звена.
Зимин слушал, не перебивая. Только желваки заходили на его скулах — он стиснул зубы так, что побелели губы.
— Да, Григорян о нем упоминал, — сказал он после паузы. — Позывной «Берег–11», если не ошибаюсь.
— Кстати, Зима, а где Григорян? — внезапно сообразив, что не видел нигде нашего пленника, спросил я.
Зимин нахмурился.
— Дык, он же в кузове сидел, — сержант оглянулся на дымящийся остов грузовика. — И Завьялова тоже нигде нет.
Я подошёл ближе к сгоревшей машине. В кабине было видно нечто черное, обугленное, напоминающее брошенную в костер корягу. Но именно от этого «нечто» и шел мерзкий сладковато–приторный запашок.
— Зима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Завьялов… в кабине «Опеля»… остался.
Зимин встал рядом, глянул на останки водителя, резко отвернулся.
— Так может и Григорян… в кузове… остался? — упавшим голосом спросил он.
Я заглянул в кузов, по прогоревшим доскам которого бегали крохотные язычки пламени.
— Нет, там пусто. Рации тоже нет. И нескольких ящиков не хватает, — ответил я.
— Значит, он жив, — сказал Зимин глухо. — Ушёл, сволочь. С ними ушёл.
Он помолчал, потом повернулся к Гаврилюку, который стоял в двух шагах, и слушал, не вмешиваясь.
— Что–нибудь еще заметил, Григорий?
— У них один раненый и один убитый, — твердо ответил Гаврилюк.
Я повернулся к Гаврилюку, посмотрел на него с новым, нарастающим интересом.
— Как ты это понял, следопыт? — спросил я, произнеся слово «следопыт» с лёгкой иронией.
Гаврилюк уловил насмешку, но ответил со спокойной уверенностью человека, который знает себе цену.
— Судя по следам крови на земле, — он показал на бурые пятна в пыли. — Потом одного унесли на руках в грузовик. Тут следы ног — глубокие, как под тяжестью. Идут к машине, не петляют. А второго просто отволокли — каблуки сапог оставили борозды в земле. Значит, он был уже мёртв — с раненым так не обращаются.
Я посмотрел на Гаврилюка внимательнее. Жилистый, с залысинами на лбу, из–за чего выглядел старше своих лет, он и до этого пару раз удивлял нас своей наблюдательностью при осмотре брошенных хуторов.
— Молодец! — похвалил я, на этот раз без всякой иронии. — Ты ведь говорил, что родом с Кубани, до армии работал в колхозе. Откуда такие познания?
Гаврилюк выдержал мой взгляд — спокойно, без вызова.
— Дедушка пластуном был, — ответил он, и в его голосе зазвучала та скрытая гордость, которая не выставляется напоказ, но всегда сидит где–то глубоко, в корнях. — В старой, ещё императорской армии. Много ухваток мне передал. И на охоту с детства брал. Так что глаз у меня намётанный.
— Вот оно что, пластун, значит, — с уважением произнес я.
Зимин, который всё это время молча разглядывал следы, поднял голову.
— Что делать будем? — спросил он. — Надо бы найти этих уродов и покарать…
Гаврилюк кивнул в сторону дороги.
— Они в сторону Пинска уехали.
Зимин резко повернулся к нему — резко, как пантера, которая услышала добычу.
— Точно?
— Следы шин туда ведут! — уверенно, без тени сомнения, ответил Гаврилюк
— Тем более — нам по пути! — решительно сказал сержант.
Я оглядел стоянку.
От «Опеля» оставался чёрный скелет, мотоцикл–«одиночка» валялся на боку примерно в таком же состоянии.
— На чём догонять будем? — спросил я.
— На втором мотоцикле, — ответил Зимин, кивнув на «М–72» с коляской.
Гаврилюк покачал головой.
— У него бак пробит, — пояснил он. — У «одиночки» и грузовика — тоже. Немцы дождались, пока лужи натекут, и бросили спички. Только второй мотоцикл не загорелся — спичка просто потухла в бензине.
— Чудеса… — сказал Зимин хмуро, глядя на мотоцикл, на лужу, на спичку. — Но у нас теперь есть еще один грузовик. Там, на поляне. Надеюсь, Круглов справится!
— И я надеюсь, — ответил я. — Иначе придется пешком в Пинск топать. С ранеными. В любом случае — нам быстро диверсантов не догнать.
Зимин кивнул, не поворачивая головы.
— Не догнать, — повторил он. — Но мы их всё равно найдём. А пока — надо заканчивать здесь. Похоронить наших, собрать всё, что уцелело, перевязать раненых. И ждать Круглова.