Страница 23 из 78
— Что произошло? — спросил Зимин, наклоняясь ещё ниже, чтобы расслышать. — Говори, Иван. Говори, браток.
Ступин сглотнул. Это простое движение далось ему с огромным трудом. По подбородку стекла струйка крови. Он заговорил снова, медленно, с долгими паузами между словами.
— Приехали… какие–то бойцы… В фуражках… с васильковым верхом… На «Эмке»… и полуторке… Человек десять… Начали спрашивать… что мы здесь делаем… Мы говорим — разведка… А они… начали… документы… требовать… Сомов… что–то заподозрил… и за винтарь схватился… А белобрысый… меня ножом в брюхо…
Он замолчал, тяжело переводя дух. Губы его посинели, на лбу выступили новые капли пота. Я видел, как пульсирует жилка на его виске, всё медленнее, всё слабее. Жизнь уходила из этого большого, сильного человека, как вода уходит в сухой песок.
— Завьялов… в кабину… полез… — продолжил Ступин, и в его угасающем взгляде мелькнула тень. — Уехать хотел… Но те… из карманов пистолеты… выхватили… и давай палить… Прямо в упор… Нефёдова — в голову… Сомова — в грудь… Кузьмин побежал… его догнали… Тут из кустов пулемет ударил… кого–то из этих… завалил… Я в сторону пополз…
Он снова замолчал, и глаза его начали закрываться. Веки, тяжёлые, словно налитые свинцом, опускались, отсекая его от мира. Зимин, всё ещё стоя на колене, положил руку ему на плечо. Я видел, как дрогнуло лицо сержанта. Всего на мгновение, но дрогнуло. И снова закаменело.
— Вовка, его бы перевязать… — тихо, почти растерянно сказал Зимин, повернув голову ко мне. В его голосе, всегда уверенном и твёрдом, сейчас звучала беспомощность. Беспомощность командира, который теряет своих людей одного за другим и ничего не может с этим поделать.
Я покачал головой. Даже в моём времени, с современными антибиотиками и хирургией, такие раны считались тяжелейшими. А здесь, в лесу, без медикаментов, без стерильных инструментов…
— Зима, ему сейчас только в больничке смогли бы помочь, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только сержант. — И то — не факт. Проникающее в живот, все кишки порезаны, внутреннее кровотечение. Отходит он, минут пять ему осталось. Пусть лучше так… Он от шока сейчас боли не чувствует. Начнём его ворочать — всё равно умрёт, только в муках.
Зимин ничего не ответил. Он снова посмотрел на Ступина, на его бледное, заострившееся лицо, на руки, всё ещё прижатые к животу, и его пальцы, сжимавшие плечо повара, дрогнули ещё раз. Он понял. Понял, что я прав. Что медицина здесь бессильна. Что всё, что мы можем сейчас сделать для своего товарища — это дать ему умереть спокойно, без лишней боли. Мы молча простояли возле умирающего несколько минут, пока он не испустил дух.
В этот момент тишину разорвал крик. Отчаянный, срывающийся, полный ужаса и надежды одновременно. Крик, который заставил всех вздрогнуть и обернуться.
— Здесь Андрюха в кустах, ещё живой! Помогите вытащить!
Из зарослей, метрах в пятнадцати от стоянки, нам махал рукой Миша Седых. Кустарник был высокий, густой, переплетённый диким хмелем. Услышав призыв о помощи, Зимин мгновенно вскочил на ноги. Растерянность исчезла. Он снова был командиром, собранным и решительным.
Мы бросились к кустам. Андрей Седых лежал на боку, неестественно подвернув под себя левую ногу. Рядом с ним, задрав вверх сошки, валялся перевернутый «дегтярь». Вернее, то, что от него осталось. Диск был разворочен прямым попаданием, смятый металл топорщился рваными краями, патроны рассыпались по земле, тускло поблёскивая в полумраке. Кожух был пробит в двух местах, и сквозь пробоины виднелся покорёженный ствол.
Андрей был ещё жив. Но в каком состоянии… Лицо его представляло собой страшное зрелище. Оно было полностью залито кровью, которая текла из множества мелких ран на лбу, щеках и подбородке. Осколки от поврежденного диска хлестнули по нему, словно картечь, и изорвали кожу в клочья. Один глаз вытек, второй, чудом уцелевший, смотрел в небо расширенным зрачком.
— Осторожно, за ноги его берите, а я за плечи! — скомандовал Зимин, подхватывая Андрея под мышки.
Я ухватил его за поясной ремень, Мишка за сапоги. Втроём мы подняли раненого, стараясь не делать резких движений, и понесли к стоянке, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали нас по лицам, но мы не останавливались. Андрей был лёгким, неестественно лёгким для взрослого мужчины. Словно жизнь уже вытекла из него, оставив только оболочку.
Когда мы вынесли его из тени кустов на открытое место, Андрей вдруг застонал и моргнул уцелевшим глазом. Видимо, от толчков, от резкой смены положения, к нему на мгновение вернулось сознание. Он обвёл мутным взглядом лица, склонившиеся над ним, и его разбитые, окровавленные губы дрогнули в подобии улыбки. Он узнал двоюродного брата, стоявшего ближе всех.
— Братуха! Это были немцы! — прошептал Андрей, едва шевеля губами. Голос его был тихим, как шелест крыльев бабочки, но в нём звучала такая сила, такая убеждённость, что все услышали. — Немцы… В форме НКВД… Я не сразу сообразил… Они начали убивать наших… Я дал очередь. В одного попал… Точно попал… Он упал… И вроде второго зацепил…
Единственный глаз пулеметчика закатился, и он снова потерял сознание.
Повисла тяжёлая, давящая тишина. Только пламя гудело, пожирая остов грузовика, да где–то в лесу, очень далеко, куковала кукушка, отсчитывая чьи–то недолгие годы.
Зимин медленно выпрямился, глядя на Андрея. Потом перевёл взгляд на Михаила, стоявшего на коленях. Потом — на догорающий грузовик. Потом — на тела погибших бойцов, разбросанные по стоянке. И наконец, на меня.
— Кто это мог быть, Вовка? — спросил сержант, и в его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, концентрированная ярость. Ярость человека, который только что потерял половину своего отряда и который жаждет узнать имя врага, чтобы воздать ему по заслугам.
Михаил достал из кармана гимнастёрки трофейный перевязочный пакет — в коричневой оберточной бумаге, перевязанный шпагатом. Когда он рвал упаковку, его пальцы, крупные, с обкусанными ногтями, едва заметно дрожали. Он начал перевязывать кузена бережно, почти нежно, как мать, которая пеленает младенца. Залитое кровью лицо Андрея, испещренное десятком мелких ран, постепенно скрывалось под белой тканью.
— Держись, братуха, — шептал Седых. — Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Я тебя не брошу.
Андрей не ответил. Только веко уцелевшего глаза дрогнуло — может, от боли, может, от того, что все–таки услышал.