Страница 20 из 78
Из–за ёлочек начали вставать люди. Как мне показалось от неожиданности — целая толпа. Но почти сразу я оценил их количество более объективно — человек двадцать. Но всё равно их было много. Слишком много. Григорян говорил о шести, а здесь оказалось минимум в три раза больше.
Некоторые из них были в советской форме, но большинство — в немецкой, только на головах вместо шлемов или пилоток — кепи с длинными козырьками. Похоже фрицы лежали на земле, в тенечке, мирно отдыхали после ночных приключений, и потому мы их не заметили.
Почти у всех в руках были «МП–40», у двух или трех — «МГ–34». И они начали стрелять сразу, как только поднялись, хаотично, во все стороны, неприцельно, но оружия было так много, что воздух буквально застонал от проносящихся во всех направлениях пуль.
— Огонь! — заорал Зимин, и сам дал длинную очередь из своего автомата.
Я тоже начал стрелять — короткими очередями, отсекая по три–четыре патрона, выбирая тех, кто стоял на открытом месте. Немцы быстро сообразили, что находятся под перекрестным огнем и попытались укрыться за «новогодними» елочками. Но деревца на поляне были с тонкими стволами и ветками, пули пробивали их насквозь, не теряя убойной силы. Слева от меня бил пулемёт Панкратова — он положил уже не меньше четырех или пяти, но фрицы все пёрли на него, как сумасшедшие.
Кто–то из немцев завёл один из грузовиков. Мотор взревел, машина рванула с места, раскидав маскировочные ветки, и понеслась по поляне к просеке, давя молодые деревца, подпрыгивая на кочках. Этот маневр стал неожиданностью — диверсанту с трудом, но удалось «вписаться» в просеку. Но он не успел проехать по ней и пары десятков метров — по лобовому стеклу хлестнула очередь Мишки Седых. И грузовик на полном ходу врезался в дерево. Капот смялся, из–под него повалил пар, водитель с простреленной головой навалился на руль.
Пять немцев, пользуясь тем, что прорыв грузовика отвлек наше внимание, скрылись в лесу.
— Зима! — заорал я, перекрывая стрельбу. — Они сейчас уйдут!
— Вижу! — рявкнул он в ответ. — Круглов, Добрынин, за ними! Вовка, ты тоже!
Разведчики бросились в погоню. Я побежал следом, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток. Началась перестрелка в лесу — накоротке, на «пистолетной» дистанции в пять–шесть метров.
Прямо передо мной мелькнула спина удирающего немца. Я дал очередь — он упал лицом в траву, даже не вскрикнув. Справа, за кустами, мелькнул ещё один, здоровенный, с закатанными рукавами, без кепки, рыжий. Я развернулся, снова нажал на спуск, на автомат только впустую клацнул бойком.
Патроны в магазин закончились, в горячке боя я перестал их считать.
Я сбросил пустой, сунул руку в подсумок за новым, вытащил, но вставить не успел — из кустов, прямо на меня, выскочил рыжий фриц с ножом в руке.
Я машинально прикрылся автоматом, клинок с мерзким скрежетом скользнул по стволу и оружие отлетело в сторону. Инерция здоровенного диверсанта была настолько велика, что меня опрокинуло на землю.
Немец оказался сверху, его широкие, как лопаты, ладони, сошлись на моем горле. Я извернулся, выхватил из–за голенища свою финку и ткнул вражину в бок. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, но чертов диверсант не ослабил хватку, только охнул от боли. Перед глазами поплыли багровые круги, и тогда я приставил финку к горлу фрица и из последних сил дернул в сторону. Кровь хлынула на меня тёплой волной, залила лицо, руки, гимнастёрку. Немец захрипел, наконец–то разжал руки, и всей массой тела навалился на меня.
Отдышавшись, я с большим трудом столкнул с себя его тяжелую тушу и привстал, шаря глазами по сторонам в поисках автомата. Про «Парабеллум» в кобуре на поясе я в этот момент забыл напрочь, зато вспомнил о «Вальтере» в кармане. Достав пистолет, я присел на одно колено и прислушался.
Выстрелы стихли. Стало так тихо, что был слышен отчаянный гомон перепуганных птиц.
Я увидел свой автомат, отлетевший под еловую лапу, подобрал его, обмахнул рукавом налипшую хвою, вставил магазин и побрёл обратно на поляну.
Разведчики уже собирались там — кто–то сидел на земле, кто–то стоял, сжимая оружие. Зимин ходил между ними, заглядывая в лица, что-то спрашивая. Круглов перевязывал Добрынина — у того была пробита левая рука выше локтя. Косуля сидел на земле, зажав ногу ниже колена. Климчук стоял в стороне, бледный, прижимая руку к плечу — сквозь пальцы сочилась кровь.
Увидев меня живым, сержант облегченно выдохнул, но тут же снова нахмурился — я был весь залит кровью.
— Ты цел? — участливо спросил Зимин.
— Вполне, — устало кивнул я. — Это не моя кровь.
— У нас большие потери, Вовка. Бойко и Коваль убиты. Добрынин и Косуля ранены. Климчук тоже, но у него — царапина, — с горечью сказал Зимин. — Остальные вроде невредимы.
— Надо немцев… проконтролировать, — медленно произнес я.
— Бойцы! — громко позвал Зимин. — Ну–ка, не расслабляться! Осмотреть поле боя, собрать оружие и боеприпасы. Недобитков — прикончить!
Разведчики разошлись по поляне, собирая трофеи. Я пошёл между ёлочек — уже не таких аккуратных и пушистых, как десять минут назад, а сильно ободранных пулями и залитых кровью — и начал считать трупы. В советской форме — четверо. Двое лежали у самого края поляны, двое — возле палатки. В немецкой форме — тринадцать. Итого семнадцать трупов только здесь. Плюс несколько в лесу, включая рыжего.
Только сейчас я обратил внимание, что на немцах были не сапоги, а высокие ботинки на шнуровке — добротные, с толстой подошвой, такие же, как у егерей–десантников. Я наклонился к одному из трупов, расстегнул карман мундира, достал «зольдбух» и прочитал «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.
Так и есть, снова они.
— Зима, — позвал я. — Посмотри.
Зимин подошёл, взял книжицу, глянул.
— Это что–то новенькое. Они не из «Бранденбурга–800».
— Егеря–парашютисты, — объяснил я. — Значит, к группе Григоряна пришло подкрепление. Целый взвод, судя по количеству трупов.
— И Григорян наверняка знал об этом, — сказал сержант, — То–то я в его словах фальшь почувствовал. Он понадеялся, что мы нападем на его лагерь, и нас всех перебьют.
— Подставил нас, гад, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается чистая, без примесей, холодная злоба. — Ох, ну он у меня и попляшет. Голой жопой на муравейник посажу!
— Ладно, потом с ним разберёмся, — мотнул головой Зимин. — Давай сначала палатку осмотрим.