Страница 18 из 78
Глава 6
Ступин ещё договорить не успел, а бойцы уже потянулись к котлу. Солнце заливало поляну густым золотым светом, в котором каждая травинка, каждая хвоинка отбрасывала чёткую, резкую тень, будто кто–то нарисовал их тушью на белом листе. От построек хутора тянуло теплом нагретых брёвен и запахом сухого сена, из леса доносилась ленивая перекличка птиц.
Я достал из вещмешка ложку, подумав мельком, что пора начать носить ее, как здесь принято — за голенищем сапога. Котелков ни у кого не было, поэтому красноармейцы по очереди подходили к котлу и, зачерпнув ложками наваристой каши, отходили в сторону, уступая место товарищам. Это выглядело, как хорошо отлаженный конвейер.
— Не увлекайтесь, парни, оставьте часовым! — сказал подошедший Зимин и глянул на меня. — Вовка, как закончишь, подойди!
Зимин встал у крыльца, прислонившись плечом к столбику, и принялся смотреть на лес, который начинался сразу за баней — тёмный, мрачноватый, будто старый медведь, прилегший отдохнуть возле берлоги. Сержант жевал ус, теребил пальцами ремень автомата, и я видел, что он думает о чём–то, что не даёт ему покоя. Я сделал еще четыре «подхода» к котлу, решил, что хватит, вытер ложку о штанину, и подошёл к командиру.
— Зима, ты бы закинул в топку горяченького! — негромко сказал я. — На полный живот воевать веселей!
— Не до того сейчас, Вовка! Я всё про тех упырей в лесу думаю. Может, ну их на хер? Поедем дальше? — Зимин повернулся ко мне, и в его глазах была надежда, что я скажу «да» и он сможет со спокойной совестью отдать приказ ехать дальше, не рискуя людьми.
— Зима, сам же знаешь — нельзя их там оставлять! Если мы их сейчас не добьём, они выйдут из леса и ударят нам в спину. Или ещё хуже — нападут на какой–нибудь госпиталь, перережут всех.
Сержант помолчал, глядя на лес, потом кивнул — медленно, тяжело, как человек, который принял решение, но не рад ему.
— Ладно. Приведи сюда Косулю, Добрынина, Круглова и Мишку Седых. Подумаем, как лучше с теми тварями управиться. И скажи остальным, чтобы побыстрее заканчивали с обедом. Ступину передай, что он молодец, пусть сворачивает кухню.
Я обошёл поляну, собирая нужных людей. Косуля уже сменился с поста, поел и сидел на бревне у сарая, протирая свой «МГ–34» чистой ветошью. Добрынин развешивал на верёвке выстиранную гимнастёрку, но когда я тронул его за плечо и сказал о сборе на совещание, снял ее и натянул на себя, как была, влажную. Круглов возился у мотоцикла, проверял пинками ноги давление в шинах, и тоже пошёл, не задавая вопросов. Михаил Седых сидел на крыльце рядом со своим новообретенным двоюродным братом и что–то оживленно обсуждал, однако после слов «Зимин зовёт», резко встал и, хлопнув Андрея по плечу, двинулся за мной.
В дом мы заходили по одному. Кто–то открыл окна, и теперь в горницу задувал свежий ветерок, шевеля вышитые занавески. Запах крови стал слабее, но не исчез совсем. На столе всё так же стояли чашки с недопитым молоком — никто не решился их убрать, будто они были частью какого–то страшного памятника, который не положено трогать. Фотографии смотрели со стены — женщина с мягкой улыбкой, мужчина в пиджаке, две девочки и я поймал себя на мысли, что смотрю на них уже без той острой боли, что была час назад, а с тупой, привычной горечью, которая становится постоянным спутником на войне.
Зимин встал у печи так, чтобы его не было видно из окон — видимо, абсолютно машинально, по въевшейся в подкорку привычке. Остальные расселись на лавках. Я притворил дверь в сени, оставив щель для тока воздуха, и сел на табурет, придвинув его к дальней стене — тоже не захотел «светиться» в окнах.
— Короче, мужики, — негромко начал Зимин, но так, что каждое слово было слышно. — Ситуация такая. Где–то поблизости, в лесу, в двенадцати километрах отсюда, сидят уцелевшие диверсанты из группы Григоряна. Шесть человек. С автоматами, с пулемётами.
— Найти их и завалить! — решительно сказал Косуля, машинально поглаживая кожух «МГ», который он держал на коленях. — Чего тут думать?
— А если там засада? — спросил Круглов.
— Вполне может быть, — ответил Зимин. — Григорян — мутный тип. Подозреваю, что он врет или что–то недоговаривает. Но проверить надо. Если обманул — мы с ним по–другому поговорим!
Добрынин, нахмурившись, спросил:
— А нам никак нельзя мимо проехать, в лес не соваться? Это же сколько мы времени потеряем! До темноты в Пинск не доберемся.
— Если мы их сейчас не грохнем, они много неприятностей доставят, — сказал я. — Пусть и не нам — мы уедем в Пинск, а кому–то другому из наших. Нельзя оставлять их живыми!
Михаил Седых негромко сказал:
— Тарас прав — чего тут думать? Найти уродов и прибить! Это ведь они семью вырезали, которая здесь жила? — разведчик кивнул в сторону фоток на стене.
— Ну, раз почти все согласны, — Зимин оглядел каждого по очереди. — То выдвигаемся через десять минут. Не будем тянуть кота за… причиндалы. Парни поели, помылись, пусть одеваются. Если Григорян не соврал — тут ехать всего ничего. Через час, максимум, будем на месте. До темноты однозначно управимся. Вопросы?
— Вопросов нет, — сказал я.
— Нет, — повторил Круглов.
Остальные молча кивнули.
— Тогда — по машинам! — жестко усмехнулся Зимин.
Мы вышли из дома — я последним, аккуратно притворив дверь, словно оставив ее дожидаться хозяев. Ступин мыл пустой котел у колодца, красноармейцы торопливо одевались в непросохшие гимнастерки. Косуля и Добрынин привычно забрались в кузов «Опеля», Седых подошел к брату, обменялся с ним какими–то репликами, засмеялся. Зимин сел за руль мотоцикла, я — позади него, предварительно затолкав в коляску Григоряна — связанного, с кляпом во рту.
— Показывай дорогу, — сказал ему Зимин. — И без фокусов. Помни, что если обманешь, легкой смерти не будет.
Григорян кивнул, что–то промычав. Мотор взревел, и мы покатили по просёлочной дороге, оставляя хутор позади — с брошенным домом, с недопитым молоком на столе, с фотографиями убитых детей, которые так и останутся висеть на стене, потому что некому будет их снять.
Дорога сразу нырнула в сосновый лес — старый, с высокими стволами, почти без подлеска. Коричневая хвоя под деревьями контрастировала с белым лишайником на коре, похожим на седую бороду. Воздух стал холоднее, пахло смолой, прелой землей и ещё чем–то, похожем на лесные ягоды.