Страница 12 из 78
Я пожал плечами и сместился немного в сторону.
— А ты, друг, сам–то откуда будешь? — вдруг спросил Зимин, резко повернувшись обратно к худому и сократив дистанцию ещё на шаг. — Из какой части?
Худой ответил не сразу:
— Сто двадцать пятая… пехотная… дивизия.
— Сто двадцать пятая? Пехотная? — Зимин удивлённо вскинул брови. — Что–то я такой не припомню. А ты, Вовка?
— Никогда не слышал, командир, — я мотнул головой. — Может, она секретная?
Я улыбнулся самой открытой улыбкой, на какую был способен, показывая, что шучу, но незнакомцы снова никак не отреагировали, лишь в глазах худого блеснуло беспокойство.
— Хорошая сегодня погода, парни! — сказал Зимин. — Давайте не будем тянуть кота за причиндалы и разойдемся миром? Ну–ка, расступитесь!
— Отставить! — прозвучал откуда–то сбоку резкий командирский голос.
От ближайших кустов к нам поднимался мужчина лет сорока, черноволосый, с клювообразным носом, в фуражке, синих галифе и хромовых сапогах. На его петлицах поблескивали две «шпалы» — майор. Он что, реально «по нужде» в кусты отходил?
— Что вы себе позволяете, сержант? — приблизившись к нам, спросил майор. — Как смеете командовать чужими солдатами?
Он говорил с каким–то странным акцентом.
У меня в голове тут же «щелкнуло» — это был Левон Григорян, армянин, который когда–то возглавлял банду дашнаков, а теперь командовал подразделением «Бранденбурга» — ну кто еще мог с такой характерной внешностью и акцентом, вставить слово «солдаты»!
— Слышь, хач, хавальник завали! — непроизвольно брякнул я, делая к нему пару шагов. — Собаки лают, мать твою!
На последнем слоге я, не останавливая движение, врезал диверсанту кулаком в солнечное сплетение. Он начал сгибаться, раскрыв рот для крика и я, схватив его за воротник, рывком сбросил с дороги на склон и сам нырнул следом.
Зимин прыгнул в противоположную сторону.
Пулеметы ударили в ту же секунду — кто–то из ребят промахнулся — одна из очередей прошлась у самых ног «лжекрасноармейцев», взбив фонтанчики пыли, но вторая стеганула точно по строю, сбив сразу четверых.
Пулеметный огонь с кинжальной дистанции — это страшно — я, лежа на слабо трепыхающемся Григоряне, услышал над головой знакомый «треск рвущихся простыней» и свист пуль — скорострельные «МГ» буквально «причесали» дорогу. Обстрел длился секунд пять.
Когда он стих, я осторожно поднял голову и первое, что увидел — цепь наших бойцов, бегущих сюда с оружием в руках. Они не стреляли — уже было не в кого — на дороге не осталось живых врагов — все восемь диверсантов валялись в пыли, как изломанные куклы.
Я медленно поднялся и дернул с земли Григоряна. Бывший дашнак никак не хотел вставать — хрипел, пытаясь сделать вдох после удара в солнечное сплетение, скрёб пальцами по земле. Мне это надоело и я, заломав ему за спину руку, поставил диверсанта на колени. Снял с него ремень с кобурой, портупею и начал стягивать ею запястья. Он дёрнулся, но я надавил сильнее, и он затих.
— Вовка, живой? — Зимин поднялся с противоположного склона, отряхивая гимнастёрку от пыли и травы.
— Живой! «Языка» взял, — я кивнул на пленного. — Похоже, что это Левон Григорян.
Сержант подошёл, внимательно оглядел «майора». Тот, превозмогая боль, поднял голову и зло сверкнул глазами.
— Вы ответите за это, — резко сказал Григорян. От волнения его акцент стал более отчетливым. — Я майор РККА!
— Да конечно, — усмехнулся Зимин. — А мы — маршалы Советского Союза!
Первым до нас добежал Панкратов с пулемётом наперевес, за ним — Косуля. Следом подтянулись остальные бойцы. Под «чутким руководством» Добрынина и Седых они рассыпались по сторонам, контролируя все подходы к «месту происшествия».
— Добрынин, осмотреть трупы! Быстро! Остальным — боевое охранение. Мы тут надолго не задерживаемся.
Разведчики бросились выполнять приказ. Я всё ещё держал «майора» за локоть, чувствуя, как напряжены его мышцы. Он не дёргался, но взгляд его метался по сторонам, явно выискивая возможность вырваться.
— Не советую, — тихо сказал я ему. — Не успеешь.
Он плюнул мне под ноги и что–то процедил сквозь зубы — кажется, по–армянски.
К нам подошёл Добрынин и протянул Зимину кипу документов:
— Командир, у каждого в карманах — немецкие «Зольдбухи».
— Серьезно? — удивился сержант. — Они чего, на задание с подлинными документами ходят?
Зимин взял один «Зольдбух», повертел в пальцах, сунул мне.
— «Lehr–Regiment Brandenburg z. b. V. 800», — прочитал я. — То есть — Учебный полк особого назначения «Бранденбург‑800».
— Те самые, про которых ты рассказывал? — уточнил Зимин.
— Да, они.
— Всё ясно, — кивнул сержант. — Переоделись, конечно, гады, очень похоже. По внешнему виду — от наших не отличить. Вот только про один важный момент забыли — настоящие красноармейцы всегда шутят в ответ, когда к ним по–свойски обращаются. А эти стояли, как мертвые.
— Да потому молчали, что ни слова по–русски не понимали! — усмехнулся я. — А этот понимал, — я встряхнул «майора» за плечо. — И неплохо. Но акцент его всё равно выдал. Да и слово «солдаты» — наши так не говорят.
Я пошарил в нагрудном кармане командира диверсантов и достал серую книжицу.
— Ого, а Григорян–то — аж целый оберфельдфебель! — прочитав, «восхитился» я. — Что, Левон–джан, не сподобились немцы тебе хотя бы самый низший офицерский чин присвоить?
— Горите в аду, твари! — громко и даже как–то «торжественно», нараспев, проговорил Григорян.
— Ага, непременно! Сходим в ад и вернемся с победой и пленными! — ответил Зимин, и стоящие рядом разведчики принялись ржать. Григоряна перекосило.
Я наклонился к уху пленного:
— Ну что, Левон–джан, сам всё расскажешь, или мне тебя по–свойски спросить? Как твоего сослуживца Фогеля. Помнишь такого? Он же Фёдор Птицын. Я его два дня назад допрашивал. Он, правда, недолго продержался.
«Майор» дёрнулся и замер. Я увидел, как на его виске запульсировала жилка.
— Так вот откуда ты про меня знаешь, щенок… — прошептал он. — Этот… белогвардейский подонок меня сдал.
— Да, Птицын мне про вас всё без утайки доложил, — подтвердил я. — Так что, Левон–джан, давай без глупостей. Рассказывай, что вы тут делали, сколько вас ещё и где схроны. Если не хочешь, чтобы я из тебя информацию вырезал по кусочкам.
— Вовка, не здесь, — перебил меня Зимин. — Грузи его в «Опель». Допросим чуть позже, в более спокойной обстановке. А пока воткни ему кляп — нам его крики без надобности.