Страница 10 из 78
Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина — только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук — скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание — слышался предельно отчётливо.
— Вот что, товарищи, — заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе — не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. — Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы — третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!
Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили — теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых — за новым оружием.
Климчук подошёл ко мне.
— Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.
— Можешь обращаться ко мне по имени — Володя. Пойдём, покажу, — я кивнул в сторону «Опеля». — Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.
— А немецкое или наше — какая разница? — спокойно ответил Климчук. — Взрывчатка везде одинаковая. Главное — с детонаторами не ошибиться.
— Серьезный настрой! — похвалил я.
Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:
— Ничего сложного, Володь, справлюсь.
— Вот и зашибись! — вырвалось у меня. — В смысле — хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт — мы только на небесах и увидимся в следующий раз.
— Бога нет! — очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.
— Тогда как ты объяснишь своё освобождение? — совсем тихо проговорил я.
Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» — Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.
Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему — составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.
Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика — всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.
— Солнце встало — пора выезжать! — громко сказал Зимин. — По машинам!
Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди — мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём — Зимин, в коляске — я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади — «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.
Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» — он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.
Лес тянулся стеной по обе стороны дороги — густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода — болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим — раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.
Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.
Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было — только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.
Зимин поднял руку, останавливая колонну.
— Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.
Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.
— Пусто! — крикнул он оттуда. — Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.
Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток — те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь — всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.
Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.
— Не время, бойцы! — его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. — Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!
Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал — просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».
Через пять минут мы снова тронулись в путь.
Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть — сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами — теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.
Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило — то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его — нет.
Мотоцикл выполз на вершину.
И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.
Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча — не двигаясь, не переговариваясь, — и смотрели прямо на нас.