Страница 23 из 29
Я не лукавила.
Но, что удивительно, мне уже хотелось смотреть не только на горы.
Я медленно повернулась к нему.
Давид стоял совсем близко. Смотрел на меня с таким выражением, будто хотел запомнить каждую черту моего лица. Каждую эмоцию. Каждый дрогнувший вдох.
И в этот миг между нами будто что-то оборвалось.
То напряжение, которое росло с самого утра, с той ночи, когда он спас меня, вдруг стало невыносимым.
Я почувствовала, как учащается дыхание.
Как уходит из-под ног привычная почва.
Как все мысли — о браке, о доме, о Рустаме, о страхе, о побеге — начинают медленно растворяться, оставляя только одно: его взгляд.
Я не успела ничего решить.
Не успела остановить себя.
Просто встала на цыпочки и осторожно, почти робко коснулась его губ своими.
На долю секунды мир замер.
Давид застыл, словно сам не поверил в то, что происходит. Его руки оставались неподвижными, а глаза — полуприкрытыми, напряженными, серьезными.
А потом он резко, почти жадно выдохнул и, не дав мне отступить, обнял меня так крепко, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит хотя бы на миг.
И поцеловал сам.
Глубже.
Сильнее.
Требовательнее.
В этом поцелуе было слишком многое, чтобы назвать его просто минутной слабостью. Там была сдержанность, которая слишком долго держалась в узде. Там была нежность, которую он, возможно, сам от себя прятал. Там было все то, что мы оба слишком долго пытались не замечать.
Я обхватила его за плечи, чувствуя, как внутри все переворачивается.
Где-то на краю сознания еще мелькала мысль, что он — брат моего мужа. Что это неправильно. Что так нельзя.
Но в эту секунду все это уже не имело почти никакого значения.
Потому что рядом с ним я впервые за долгое время не чувствовала себя жертвой.
Я чувствовала себя живой.
Настоящей.
Нужной.
И, возможно, именно поэтому я позволила себе забыться в его руках, утонуть в этом поцелуе, в его тепле, в его силе, в этой внезапной, почти отчаянной близости.
Когда он наконец отстранился, его лоб почти касался моего.
Мы оба молчали.
Дышали тяжело.
Смотрели друг на друга так, словно в один миг пересекли какую-то невидимую черту, за которой уже не было возврата к прежнему.
И я вдруг поняла, что теперь бегство из этого дома будет означать не только спасение.
Но и прощание с тем, что только-только начало между нами рождаться.
А потом в кармане Давида резко зазвонил телефон.
Он напрягся. Взгляд его стал жестким, собранным, почти опасным.
Посмотрел на экран.
И лицо его в ту же секунду изменилось.
— Что случилось? — прошептала я.
Давид поднял на меня взгляд.
И в нем больше не было той теплоты, что секунду назад.
Только напряжение. Только тревога. Только темная, угрожающая определенность.
— Кира… — произнес он очень тихо. — Нам, кажется, больше нельзя возвращаться домой.