Страница 6 из 31
Глава 4
Глава 4
В онкологическом отделении и правда была своя, особая, почти осязаемая атмосфера — тяжелая, тихая, будто сама тишина здесь имела вес.
Здесь никто не говорил громко, не смеялся без причины, не суетился.
Люди смотрели друг на друга с тем самым молчаливым пониманием, которое не нужно объяснять словами. В каждом взгляде читались страх, надежда и какая-то хрупкая, почти обречённая человечность.
Воздух, казалось, был пропитан не просто лекарствами и антисептиком, а самой болезнью — её ожиданием, её присутствием, её невидимой тенью.
И именно в этот момент я по-настоящему осознала: я стала частью этого мира.
Закрытого.
Отдельного.
Того, куда не заглядывают просто так, из любопытства, куда попадают только те, кому уже больше некуда деваться.
В первый день у меня взяли все необходимые анализы, провели обследования, что-то заносили в карточку, что-то уточняли, задавали вопросы спокойными, ровными голосами. А уже на следующий день планировали начать химию.
Врач сказал, что если я буду чувствовать себя удовлетворительно, то меня смогут отпустить домой — до следующего приёма лекарств.
Эта новость должна была обрадовать меня, но вместо облегчения я почувствовала лишь внутреннее напряжение.
Больничные стены давили. Они навевали тревогу, лишали воздуха, делали каждую мысль тяжелее.
Я только и мечтала о том, чтобы хотя бы на несколько часов вырваться домой, увидеть родные стены, вдохнуть привычный воздух, услышать голоса близких и хотя бы ненадолго почувствовать себя обычной женщиной, а не пациенткой с диагнозом, от которого всё внутри холодеет.
Поэтому я решила: поеду домой в любом случае.
И очень скоро пожалела об этом.
Вечером того же дня мне стало плохо. Сначала накатила сильная слабость — такая, что даже поднять голову казалось непосильной задачей.
Потом появилась тошнота, резкая, выворачивающая, почти невыносимая. А следом и головная боль, будто кто-то медленно сжимал мне череп изнутри. Я лежала, вцепившись пальцами в простыню, и чувствовала, как организм будто сдаёт позиции один за другим.
Тимоша был наверху, у себя в комнате, и я изо всех сил старалась не попадаться ему на глаза.
Не хотела, чтобы он видел меня такой — бледной, обессиленной, чужой. Мне и самой было страшно смотреть на своё отражение в зеркале: лицо осунулось, губы потеряли цвет, в глазах поселилась потерянность, которую уже не получалось скрыть ни улыбкой, ни шуткой.
А в Роминых глазах я видела жалость.
И это больно кололо сердце.
Не потому, что он был жесток. Напротив — он заботился, держал меня за руку, спрашивал, нужно ли что-то, приносил воду, помогал дойти до дивана, укрывал пледом. Но в какой-то момент я поймала его взгляд — тяжелый, затуманенный, полный той самой жалости, которая почти всегда ранит сильнее, чем злость.
И тогда я вдруг поняла: только сейчас он, кажется, до конца осознал, насколько всё серьёзно.
Не на словах.
Не в бумагах.
Не в диагнозе, произнесённом врачом.
А вот здесь — в реальности, когда я не могла подняться без головокружения, когда меня рвало от лечения, когда на глазах таяло то, что прежде казалось таким незыблемым — моя сила, моя внешность, моя привычная жизнь.
В тот вечер я приняла решение.
Все лечение до операции я буду проходить в больнице.
Скрывать от себя правду дальше было бессмысленно. Дома я не справлялась. Здесь, под присмотром врачей, хотя бы был шанс удержать ситуацию под контролем.
На следующее утро я вернулась в отделение и осталась там.
Всё началось заново — палата, медицинские халаты, капельницы, тихие шаги по коридору, бесконечные процедуры, анализы, уколы, ожидание.
Время тянулось мучительно медленно. Каждый новый день казался длиннее предыдущего, а следующую дозу я принимала уже не как лечение, а как новый вызов.
Я не знала, какой будет реакция на этот раз, не знала, что ещё отнимет у меня болезнь, и от этого становилось особенно страшно.
Химия шла тяжело.
Слишком тяжело.
Осторожные прогнозы уже не казались просто формальностью — в них чувствовалась та самая скрытая правда, которую никто не произносил до конца, но все уже понимали.
Рома приходил ко мне каждый день, но и он менялся на глазах.
Потухший взгляд.
Сжатые губы.
Он пытался держаться, шутить, говорить, что всё будет хорошо, но я видела, как ему тяжело.
Он старался не смотреть мне в глаза слишком долго, будто боялся, что я прочитаю в них то, что он прячет даже от самого себя — страх.
Тимофея я попросила не приводить.
Хотела, чтобы он не видел меня такой. Не этой ослабевшей, поблекшей женщиной, а прежней мамой — живой, тёплой, сильной. Я звонила ему каждый день и просила рассказывать о самом незначительном: что было в школе, кто что сказал, что они проходили на уроках, кто получил замечание, кто бегал быстрее всех на физкультуре.
— А тётя Таня вчера пирог испекла, — с важностью делился он в трубку. — Очень вкусный. Я, между прочим, три куска слопал.
Я улыбалась в телефон, слушая его довольный голос, и благодарила судьбу хотя бы за это.
За Таню.
За то, что она рядом.
За то, что присматривает за ними, помогает, не даёт им заскучать и, наверное, делает гораздо больше, чем я даже могла представить.
Она навещала меня в больнице, приносила фрукты, домашние вещи, старалась поддерживать, отвлекать, говорить о чём угодно, только не о болезни. И я была ей за это по-настоящему благодарна.
Потом начали выпадать волосы.
Как я и боялась.
Сначала это были редкие пряди на подушке и в душе. Потом — всё больше и больше. И вскоре мне пришлось завязывать косынку, чтобы скрыть то, что осталось. Я смотрела на себя в зеркало и с трудом узнавала отражение: бледная кожа, потускневшие глаза, лицо, будто осунувшееся за считанные недели.
Казалось, вместе с волосами из меня уходило что-то ещё — часть женственности, часть уверенности, часть самой жизни.
Силы покидали меня.
И самое страшное было даже не это. Самое страшное — впереди была операция.
Мне казалось, что я её не переживу.
В день перед операцией я всё-таки решила съездить домой и провести ночь в родных стенах.
Собрала остатки воли, выпрямила спину, заставила себя выглядеть спокойной и даже почти собранной.