Эпифания Длинного Солнца

— Ага. Наверное, не особо смешно получилось. Прости, Дойки. Больше не буду. Пошли?

— Куда?

— Наружу.

— Правда, Ухорез? Серьезно?

— Еще бы. У тебя в животе пусто, у меня тоже. Выберемся наверх, устроим себе козырный ужин – к примеру, в харчевне Окорока, или еще где-нибудь вроде того. Потом наймем комнату, отдохнем малость. Он говорит, мне отдохнуть надо. А после, может, займемся тем, что Сцилла велела.. хотя не знаю пока. Надо его спросить.

— Тартара? Ты о нем? Ты вправду с ним встретился?

— Ага. Темень там – хоть глаз выколи, и мокро вдобавок. Вода каплет откуда-то с потолка. Если ты этот коридор и видела, то, наверное, внутрь не пошла, однако там ничего страшного нет. По-моему.

— У меня фонарь Гелады до сих пор с собой, Ухорез.. только зажечь его нечем.

— И не надо, – махнул рукой Чистик. – Идти недалеко.

— Ты же сказал, мы наверх пойдем.

— Ничего, нам по пути.

Остановившись, Чистик повернулся к Синели.

— Только если б даже и не по пути было, мы все равно бы туда пошли, потому как ему нужно нам кое-что показать. Он мне только что так сказал, понимаешь? Теперь слушай меня в оба уха.

Синель, кивнув, запахнула плотнее полы риз Наковальни.

— Это бог. Настоящий бог. Сам Тартар, как я тебе и сказал. У меня с головой худо. Он говорит, там, внутри, ушиб и крови натекло порядком, и старается меня подлечить. И мне с тех самых пор, как он взялся за дело, все лучше и лучше, только нам с тобой надо во всем его слушаться, а стало быть, ты пойдешь со мной, даже если придется тащить тебя на горбу.

— Девочка.. дер-ревянная! – сообщил Орев. – Девочка.. тут!

Шелк вскинул голову, сел прямо: ведь «девочкой» вполне могла оказаться Гиацинт. Если на встречу с нею остался хоть один шанс – один на тысячу, один на десять миллионов, хоть какой-нибудь шанс вообще – нужно идти. Заставив себя подняться, он подхватил саквояж, закашлялся, сплюнул и заковылял дальше. Тропинка вильнула вправо, затем влево, обернулась крохотной долиной и разделилась надвое. Белые, точно призраки, исполинских размеров цветы по бокам сочились влагой, орошавшей траву.

— Иду, Орев! Скажи ей: я сейчас!

— Тут, тут!

Голос Орева звучал совсем рядом. Сойдя со сверкающей тропки (подошвы сразу же глубоко ушли в мягкую почву), Шелк раздвинул листву, преграждавшую путь. Лицо, воззрившееся на него из зарослей, вполне могло оказаться лицом мертвеца. Ввалившиеся щеки, потускневшие глаза.. Невольно ахнув, Шелк в изумлении отметил, что обескровленные губы незнакомца тоже пришли в движение, а выпорхнувший из листвы ему навстречу Орев обернулся двумя птицами, схожими, как две капли воды.

Стараясь по мере возможности щадить теснящуюся впереди растительность, Шелк сделал еще шаг и обнаружил за гущей зелени плиты красного камня, окаймлявшие хрустально-чистый пруд не больше скатерти в величину, и тропку из самоцветов, выходящую к пруду с противоположной стороны.

— Девочка.. тут!

Вскочив на голову резной деревянной фигуры, Орев бойко, самодовольно застучал клювом по ее темени.

— Да, – откликнулся Шелк, – вот и она, Фельксиопа.

Действительно, ни у одной из других богинь не могло оказаться ни столь раскосых глаз, ни резной мармозетки, устроившейся на плече изваяния. Постучав пальцем по собственному отражению, Шелк хлопнул в ладоши, однако лица смотрителя на поверхности серебристого шара в руках богини не появилось.

— Это всего-навсего зеркало, – сказал он Ореву. – Я-то надеялся, что богиня держит в руках стекло.. что Гиацинт сможет связаться со мной..

— Связаться – нет?

— Увы, ты прав: отсюда с ней не связаться.

Ухватившись за ветку отзывчивого деревца, Шелк обогнул каменное обрамление пруда и остановился у подвесной скамьи-качалки, обращенной к воде. Отсюда, как и рассказывал Оозик, был хорошо виден и пруд, отраженный в зеркале Фельксиопы, и ее зеркало, отражавшееся в пруду.

Иераксица.. день смерти и чествования усопших. В минувшую иераксицу выпало умереть Журавлю, однако он, Шелк, не сделал ни того ни другого. Фельксица – день, отведенный для кристалломантии и метания жребиев, для фокусов и заклятий, а также для охоты и ловли всяческой живности.. Твердо решивший не проделывать ничего подобного, Шелк откинулся на спинку скамьи-качалки и смежил веки.

Фельксиопа.. жесточайшая и вместе с тем милосерднейшая из богинь, куда более непредсказуемая, чем сама Мольпа, но, говорят – оттого-то ее образ здесь и поставлен – благосклонная к любящим. Любовь – вот величайшее волшебство, и если Эхидне с чадами удастся погубить Киприду, Фельксиопа бесспорно, вне всяких сомнений..

— Станет богиней любви спустя какую-то сотню лет и даже менее, – подсказал Иносущий, стоя не за спиной Шелка, как во дворике для игры в мяч, но перед ним, на гладкой поверхности пруда, статный, всеведущий, всемилостивый, с туманными, однако почти различимыми чертами лица. – В таком случае она станет моей задолго до конца, наряду с многими другими. Наряду с той же Кипридой, ибо любовь – любовь настоящая, неподдельная, первая любовь – неизменно исходит от меня.

С этими словами Иносущий обернулся игрушечным танцовщиком, а вода – полированной зеркальной крышкой, а партнершей в танце Иносущему стала Киприда, воплотившая в себе и Гиацинт, и мать Шелка.

— Первая любовь, – запел Иносущий, вторя перезвону шкатулки, – первая любо-овь..

Так вот отчего он зовется Иносущим! Он вне..

— Э-э.. мм.. надеюсь.. э-э.. полагаю, я тебя не потревожу?

Вздрогнув от неожиданности, Шелк вскинул голову, ошарашенно заозирался по сторонам.

— Человек.. пр-ришел, – вставил Орев, устроившийся на камне у края пруда Фельксиопы. – Др-рянь человек. Сквер-рный.

Покончив с сими ремарками, он наудачу клюнул сверкающего серебром малька, в ужасе метнувшегося от него прочь.

— В именах.. мм.. необходимости нет, э? Кто ты таков, мне известно, Ты меня знаешь тоже, э? Пусть же для нас обоих этого будет довольно.

Узнавший изрядно покачивавшегося нежданного гостя, Шелк раскрыл было рот, однако, переварив услышанное, почел за лучшее промолчать.

— Манифик. Э-э.. колоссаль! Я.. э-э.. мы с тобой многим рискуем. Оба. Отчаянно. Безрассудно. Попросту будучи.. бр-рп.. теми, кто есть. Здесь, на холме, э?

— Не желаешь ли присесть? – предложил Шелк, с трудом поднимаясь на ноги.