Эпифания Длинного Солнца

Бросив взгляд за пневмоглиссер, Шелк убедился, что о страже того же не скажешь. На перекрестке, в сотне шагов к вершине холма, нес караул талос. Громадная голова его вращалась вокруг оси, поочередно оглядывая каждую улицу, клыкастая морда походила на морду талоса, убитого Шелком под святилищем Сциллы у озера, в такой степени, будто оба – родные братья.

«Вот о чем было бы интересно узнать Лиане, – подумал Шелк, – хотя, возможно, об этом талосе она уже знает».

— Сюда, – распорядился Аксолотль, распахнув дверь в одну из темных лавок.

Пробужденные к жизни звуками его голоса и грохотом двери, светочи озарили частично освобожденных от лат, кое-как перевязанных штурмовиков, лежавших поверх одеял, разостланных на мозаичном полу из разноцветной каменной крошки. Один, разбуженный шумом, а может, светом, жалобно застонал, еще двое, похоже, уже не дышали. Припав на колено возле ближайшего, Шелк ухватил его за запястье, попробовал нащупать пульс.

— Не этот. Вон тем займись.

— Займусь я всеми до единого, – возразил Шелк. – Принесу Прощение Паса всем, причем каждому в отдельности. Оснований для массового обряда нет.

— Большинству Прощение уже обеспечили. Вот этому тоже.

Шелк поднял взгляд, однако оценить правдивость сержанта по его жесткому, неприятному от природы лицу не сумел и выпрямился во весь рост.

— По-моему, этот человек мертв.

— Ладно, отсюда мы его уберем. Иди сюда. Этот еще живой, – шагнув к стонавшему, пояснил Аксолотль.

Шелк вновь припал на колено. На ощупь тело раненого оказалось изрядно холодным.

— Сержант, он же совсем озяб.

— Ты вдобавок и доктор?

— Нет, но в уходе за хворыми более-менее разбираюсь. Чин авгура обязывает.

— Р-раны – нет, – объявил Орев, спрыгнув с плеча Шелка на грудь раненого. – Кр-ровь – нет.

— Отстань от него, безмозглая птица.

— Р-раны – нет, – присвистнув, повторил Орев. – Кр-ровь – нет.

Из-за пустой витрины выступил человек – плешивый, не выше Лианы ростом. В руках он держал пулевое ружье, однако ни лат, ни даже мундира на нем не имелось.

— Он.. он и не тово, патера. Не ранен. Я поглядел.. не нашел ни царапины. Должно быть, у него с сердцем что-то.

— Принеси одеяло, – велел Шелк Аксолотлю. – Нет, лучше два. Живее!

— Еще чего! Еще мясники, лохмать их, мной не распоряжались!

— Тогда его смерть ляжет на твою совесть, сержант, – отрезал Шелк, вынимая из кармана четки. – Принеси два одеяла. Третье тоже лишним не будет. Те, кто следит за бунтовщиками, безусловно, могут одолжить свои. Три одеяла и чистой воды.

Склонившись над раненым стражником, он, согласно канону, взмахнул четками.

— Властью, мне данной, ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя Предивной Мольпы..

Сопровождаемые звучными гонорификами, имена богов текли, текли с языка одно за другим, и каждое, кроме вовсе уж пустопорожних, отягощал ужас. Пас, Замысел коего всемерно одобрял Иносущий, мертв, Эхидна оказалась настоящим чудовищем.. На сей раз разум Шелка, читающего литургию под взмахи четок, тревожил вовсе не дух доктора Журавля, а призрак обаятельного бессердечного хема, мнившего себя советником Лемуром.

— Монарху хотелось, чтоб его наследником непременно стал сын, – рассказывал фальшивый Лемур. – Увы, Сцилла, не уступавшая твердостью воли самому монарху, родилась девочкой, однако отец позволил ей основать наш город и немало других. Кроме того, она же основала твой Капитул, пародию на государственную религию родного круговорота. Затем царица подарила монарху вторую дочь, но с той дела обстояли много печальнее: прекрасная танцовщица, искусница в музыке, однако тоже девочка, причем подверженная припадкам безумия. Мы зовем ее Мольпой. Третий ребенок их оказался мальчиком, но и он, подобно двум первым, в наследники не годился, так как родился слепым. Он стал тем самым Тартаром, к коему ты, патера, обращался с молитвой, красноречиво расписывая собственные заслуги. Ты свято веришь в его способность видеть без света, однако на самом деле он.. слеп, незряч даже при свете дня. Вскоре Эхидна вновь понесла и выносила еще одного сына, вполне здорового мальчишку, в полной мере унаследовавшего от отца абсолютное, активное на грани мании, безразличие к физическим ощущениям других. Ныне мы зовем его Иераксом..

А мальчишка, юнец, которого он, склонив голову, осеняет символами сложения, так близок к смерти! Возможно – возможно! – литургия приносит ему утешение и даже придает сил. Быть может, боги, коим он поклонялся с детства, и недостойны его либо вообще хоть чьего-нибудь поклонения, однако само поклонение наверняка чего-то да стоит, сколько-то весит на чаше неких далеких, запредельных весов.. или Круговорот безнадежно сошел с ума.

— И Иносущий также прощает тебя, сын мой, ибо я говорю и от его имени.

Последний символ сложения, и ритуал завершен. Вздохнув с облегчением, Шелк содрогнулся и спрятал четки в карман.

— А тот, другой, такого не говорил. Вот этого вот, последнего, – заметил штатский с пулевым ружьем.

Долгое время со страхом ждавший подобного замечания, в этот момент Шелк воспринял его как нечто обыденное до оскомины.

— Многие авгуры причисляют Иносущего к меньшим богам, но я не из таковых, – объяснил он. – Стало быть, сердце? Что с его сердцем? Для перебоев с сердцем он чересчур молод.

— Это корнет Маттак, сын одного из моих постоянных клиентов, – зашептал низкорослый ювелир, придвинувшись ближе к Шелку. – Того-то, другого, их сержант пристрелил..

— Другого.. кого?

— Патеру Мурену. Он мне назвался. Мы поболтали немного, после того как он покончил с молитвами насчет Прощения, и я.. я.. и я..

Из глаз ювелира внезапно, словно струя воды из треснувшего кувшина, хлынули слезы. Отыскав в кармане синий носовой платок, ювелир звучно высморкался, а Шелк вновь склонился над корнетом и осмотрел его в поисках ран.

— Я предложил подыскать ему чашу.. чтоб кровь собирать, понимаешь?

— Да, – рассеянно подтвердил Шелк, – для чего служат чаши, я знаю.

— Он сказал, что у них она желтая, глиняная, а я ответил.. ответил..

Поднявшись на ноги, Шелк подхватил с пола свой саквояж.

— Где его тело? Ты твердо уверен, что он мертв?

Орев вспорхнул к нему на плечо. Ювелир утер платком нос и глаза.