Страница 268 из 282
— Надо же, кальд! Я и не знала, что у нее мать умерла..
— Гиацинт тоже.
Перебирая веревки, подтягиваясь то одной рукой, то другой, они вновь устремились вперед и вскоре опустились на палубу. Стоять оказалось легко – подошвы едва касались настила, однако Шелк немедля освободился от веревочной петли.
— Кальд, ты насчет крыш так и не ответил, – напомнила ему Крапива. – И вот еще интересно: отчего тень тут так близко, что солнца не видно?
— Ее Пилон как-то делает, – объяснил Бивень, – и в небо выпускает. Верно, кальд? Потом солнце ее сжигает, но она вместо дыма превращается в воздух. Перестанет Пилон ее выпускать, тень сгорит без остатка, и все время будет светло, как днем.. только Майнфрейм изжарится: солнце же и к нему тоже близко совсем. Начинается от верхушки Пилона и тянется до самого Западного полюса.
— Стр-рашная даль! – уточнил Орев.
— Вот и нам предстоит страшно далекий путь, – не обращаясь ни к кому в особенности, заметил Шелк, – однако он наконец-то начат.
— А мне насчет крыш теперь ясно, – похвасталась Крапива.
Шелк оглянулся на нее.
— Неужели? Так объясни и мне.
— Когда я была маленькой, мы к озеру ездили каждое лето. Потом.. не скажу точно, что стряслось, но у нас почему-то денег на это не стало.
— После смерти прежнего кальда налоги здорово выросли, – пояснил Бивень. – Можно сказать, подпрыгнули до небес.
— Может, в этом и дело.. ну да ладно. Как-то раз – мне в том году то ли девять, то ли десять исполнилось – подождали мы, пока остальные по домам не разъедутся, и поехали к озеру, когда там все стало дешевле, а больше на озере уже не бывали.
Шелк понимающе кивнул.
— К обеду там порой становилось совсем хорошо, купаться можно, но по утрам холодно было здорово. Однажды утром я поднялась, пока все еще спали, и отправилась к озеру – так просто, поглядеть. Наверное, понимала, что этот год последний, что больше мы туда не приедем. Может, мы даже в тот самый день домой уезжать собирались.
— А крыши-то тут при чем? – проворчал Бивень, но Шелк поднес палец к губам.
— Гляжу, озеро духами сплошь покрыто – белесыми такими, зыбкими: поднимаются из воды, в воздух тянутся, набираются сил, растут на глазах. Я тогда часто о духах размышляла, потому что бабуля – понимаешь, та самая, мы с ней сегодня виделись – как раз недавно в Майнфрейм отошла. То есть нам так говорить полагалось: в Майнфрейм, только никто из нас не думал, что это хоть что-нибудь значит. А ты, Бивень, небось сейчас скажешь, будто никакие это были не духи, да?
Бивень согласно кивнул.
— Так и есть, туман это был. Просто туман. Там с пирса старушка рыбачила, и, кажется, я ей пришлась по сердцу: стоило спросить, она объяснила, что в воздухе над озером полно воды, а на холоде эта вода собирается в мелкие-мелкие капельки, и падают они долго-долго.. вот это, говорит, ты и видишь. До тех пор я никогда не задумывалась, откуда туман берется..
— Туман – хор-рошо!
— Точно, ты ж у нас птица болотная. Они ведь в Палюстрии водятся, кальд? То есть в окрестных болотах?
— По-моему, да, – кивнув, подтвердил Шелк.
— Значит, о чем я? В тот день туман все густел, густел, и все вокруг здорово отсырело. Стало быть, если здесь туманы – дело обычное.. то есть мы, конечно, уже не в Майнфрейме, но вы меня поняли. В доме сырость разводить незачем, оттого им и крыши нужны.
— И от фонтанов тоже трава намокает, как у нас в ветреную погоду, – добавил Бивень. – Правда, не так сильно, как можно подумать, потому что на дне там такая штука есть – воздух втягивает и воду отводит к помпе. А если эту механику вырубить, зальет все вокруг.
Отброшенный Шелком в сторону, канат улегся на палубу.
— Мы снова хоть немного, да весим!
— Ага.. то есть да, вижу.
— Знаешь, Бивень, мне бы подумать над этим как следует, прежде чем говорить вслух, но я в восторге. Когда мы по прибытии обрели способность парить, а после того как Шкиехаан раздобыл нам двигательные блоки, даже с грехом пополам летать, я также пришел в восхищение.. но, очевидно, сейчас сам себе противоречу?
Бивень взглянул на Крапиву.
— По-моему, нет, – ответила та за обоих.
— Во всех этих чувствах даже разобраться – и то непросто, а уж объяснить их еще трудней.. Вот Шкиехаан – летун, всем сердцем влюблен в полеты, по праву горд крыльями и особым положением среди Экипажа, и, пока мы не попали сюда, я был уверен, что понимаю его.
Бивень озадаченно поднял брови.
— Кальд, здесь же летают все поголовно.
— Вот именно. Летают, хотят того или нет, и мы тоже начали летать.. или парить. Да: «парить», наверное, будет правильнее. Это так просто, что мы втроем взлетели.. воспарили над палубой без двигательных блоков, но парили под самой тенью, низкой, однако не приводящей с собою ночи, и не поднимавшейся, дабы дать начало новому дню.
— А здесь уже светать начинает! – заметил Бивень, кивнув вверх, в сторону песчано-бурой туши воздушного корабля.
— Мы достигли предгорий Гор, Взирающих На Горы, – пояснил Шелк, – и если б попробовали парить так далеко, опустились бы наземь. Однако Шкиехаан летает и над этими холмами, и за горы.. либо пересекает их, сворачивая из долины в долину, если захочет.
— Птичка.. летать!
— Да, Шкиехаан летает совсем как наш Орев или орлица, сбившая несчастного Илара. Я сам попробовал сие на вкус, пилотируя этот корабль..
На миг лицо Шелка озарилось лучезарной улыбкой.
Из люка выглянула Саба.
— Привет, кальд! Отклонение мерить собираешься?
— Я не умею.
Саба легко, упруго выпрыгнула на палубу.
— Зато я умею, и штурманский транспортир у меня с собой, так что могу научить. Правде, сейчас еще рано, но мне захотелось взобраться сюда, пока подъем не требует уйму сил, – усмехнувшись, пояснила она. – Слышала я ваш разговор о полетах.. сама командую тысячей птероштурмовиков, но летать, как они, неспособна. И ты тоже: мы оба чересчур тяжелы. Даже вот этой девочке придется сбрасывать вес, чтоб толк вышел.
— А я как раз собирался объяснить Бивню с Крапивой, что, как ни великолепны крылья – а крылья воистину, воистину чудо! – ноги прекрасны не менее. Доктор Журавль, будь он жив, мог бы ампутировать мне ноги, отчего я стал бы легок, как твои птероштурмовики, а может быть, даже как Шкиехаан, однако, сколь я им ни завидую, остаться без ног совсем не хотел бы. Конечно, полет прекрасен, а посему наша зависть к способным летать вполне понятна, но вообразите, как должен завидовать нам с вами некто, лишенный ног!
— Мне и воображать незачем. Некоторые из ближайших моих подруг вправду безноги.