Страница 3 из 88
Верховный медленно накрывает моей ладонью свою грудь, там, где под кожей пульсирует его сила. В этот неуловимый миг, когда тишина кабинета должна была наполниться нежностью, воздух между нами стремительно остывает. Я чувствую, как его тело, еще секунду назад бывшее источником невыносимого жара, превращается в монолит из холодного камня.
Он отстраняется медленно, с пугающей грацией хищника, который внезапно осознал, что попал в собственную ловушку. В его глазах больше нет ни капли той яростной страсти, что сжигала нас мгновение назад. Теперь там царит ледяная сталь Верховного — человека, чья воля держит в узде целую империю. Этот взгляд не просто ранит — он стирает меня, превращая в досадную погрешность в его безупречных расчетах.
Кайлан отходит и за секунду одевается. В его осанке снова проступает та самая давящая мощь, перед которой многие трепещут. Он подбирает свой мундир, и я вижу, как жестко сцеплены его челюсти. Ему противно. Не от меня — от самого себя. От того, что он, символ абсолютной власти, позволил низменному желанию взять верх над разумом.
— Достаточно, — чеканит он. Голос звучит ровно и безжалостно, как смертный приговор. — Я поддался эгоистичному импульсу, и это больше не повторится.
Он поворачивается ко мне, застегивая уцелевшие пуговицы, и его лицо кажется высеченным из мрамора. В нем нет ни тени раскаяния, лишь холодное пренебрежение к проявленной слабости.
— Ты говоришь о любви и выживании, — он делает шаг назад, увеличивая пропасть между нами. — Но любовь — это иллюзия для тех, у кого нет бремени власти. Мой холод — это не проклятие, Амбер. Это броня, которая защищает это государство от хаоса. И если ради этого твоя руна должна выжечь тебя изнутри... значит, такова цена мира.
Он смотрит на меня так, будто я — лишь сломанный инструмент, который больше не выполняет свою функцию.
— Мы оба получили то, чего хотели.
САУНДТРЕК
Лед Кайлана
Вампир отстраняется, и его движения снова обретают ту выверенную, пугающую грацию, с которой он отдает приказы о казнях или начале войн. В его глазах больше нет пожара — только безжизненная сталь Верховного, который презирает себя за секундную потерю контроля.
Он молча берет с дивана плед и одним коротким, властным движением накидывает его мне на плечи. Его пальцы на мгновение касаются моей кожи, но теперь они холодные, как лед. Вторую часть покрывала он молча протягивает мне, и я, содрогаясь от внезапного озноба, кутаюсь в него, пытаясь скрыть свою наготу и ту беззащитность, что обнажил этот неистовый акт страсти.
— Оденься, — приказывает он, и его голос бьет наотмашь, лишенный и тени недавней хрипоты.
Вампир до конца застегивает мундир, восстанавливая свою непробиваемую броню. В его лице — лишь суровая сосредоточенность правителя. Ему неприятно сознавать, что он поддался эгоистичному импульсу, что он — символ абсолютной власти — стал рабом физического влечения.
— Я совершил ошибку, позволив инстинктам говорить за меня, — произносит он, глядя куда-то поверх моей головы. — Твои слова… это красивая ложь для тех, у кого есть время на мечты. У Верховного нет сердца, Амбер. У него есть только долг и благодарность за то, что ты спасла меня от ритуала с Кларой.
Он поворачивается к окну, подчеркнуто игнорируя мое присутствие, и его плечи кажутся неестественно прямыми.
В этот миг я начинаю понимать, что обряд Отречения все же глубоко засел в его сути. Это не просто потеря памяти, это древняя, выжженная в самой структуре его души пустота, которая сопротивляется любому теплу. Его лед — не случайность, а работа мощнейшей магии Совета, и растопить его будет стоить мне, скорее всего, жизни.
В воздухе, между тяжелыми складками пледа и разгромленным столом, все еще вибрирует эхо нашей близости. Истинность — это неоспоримая связь, и снова начинает обретать силу, вопреки его воле. Я вижу это в том, как едва заметно вздрагивает его челюсть, как его руна непроизвольно тянется к моей, даже когда разум Кайлана приказывает ей замолчать.
Отречение — такой же древний обряд, как и сама вечность, и оно не хочет просто так отпускать его. Оно вцепилось в Кайлана мертвой хваткой, нашептывая, что чувства — это слабость, а я — лишь угроза его величию. В нем сейчас идет война двух колоссов: древнего закона крови и не менее древнего заклятия забвения. И пока Отречение побеждает, превращая его сердце в неприступную крепость.
— Ты думаешь, что контролируешь свою пустоту, Кайлан, — тихо произношу я, плотнее кутаясь в плед, — но она лишь ширма. Обряд Отречения силен, но он боится того, что произошло между нами минуту назад. Поэтому ты так спешишь выстроить стены.
Я инстинктивно начинаю вспоминать заклятия из древних манускриптов...
— Не знаю, получится ли... — шепчу я, чувствуя, как внутри все замирает. — Моя руна только начала снова набирать силу, она еще слишком слаба, но она весьма быстро восстанавливается.
Я отворачиваюсь и отбегаю к столу, придерживая плед. Лихорадочно начинаю искать глазами хотя бы что-то острое и нахожу — тяжелый нож для писем с гербом Вайтса. Не давая себе времени на страх, я прижимаю лезвие к коже, прямо поверх пульсирующей руны на своем предплечье. Острая сталь вскрывает кожу, и я сквозь боль вырезаю на ней слово «Лед».
Кровь смешивается с тусклым сиянием «Пламени крови». Я закрываю глаза и произношу заклинание, вкладывая в него остатки своей силы:
— Пусть лед растопится в сознании моего истинного... Пусть память о нас вернется сквозь холод забвения!
Вспышка! Я чувствую, как ритуал сработал — магия послушно отозвалась, но цена оказывается непомерной. Мои силы иссякли мгновенно. Внутри воцаряется пугающая тишина: магии больше нет, я выжгла себя до самого дна. «Неужели смогла?» — проносится в голове, прежде чем дикая, разрывающая боль заполняет все тело.
Я оседаю, теряя опору, но Кайлан перехватывает меня. Его глаза внезапно вспыхивают ярким, узнающим светом, словно внутри него только что рухнула ледяная стена. В этом взгляде больше нет Верховного — там только он — тот, кто помнит.
Он не произносит ни слова. Мужчина просто впивается в мои губы отчаянным, почти болезненным поцелуем, вкладывая в него всю ту ярость и нежность, что были заперты в нем ритуалом Отречения.