Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 62 из 124

В этот час мне бывало тоскливо. Успокаивало видение родного дома и образов прошлого. С этими призраками я засыпал. Nostalgia еще не самое страшное из человеческих страданий. Бывало, не спалось вовсе. Тогда я вставал, зажигал свет и пытался заняться делом. Иногда увлекался и незаметно просиживал до рассвета. Ближе к утру, когда уже доносились уличные звуки, случалось вздремнуть – в юности, чтобы снять усталость, хватало и этого.

Но порою работа на ум не шла. Нервы возбуждены, голова вроде и ясная, а вникнуть в книгу, в чужие мысли нет сил. Изучал я медицину, самую естественную из всех естественных наук. Этому точному знанию было подчинено все, но душевного голода оно не утоляло. «Способна ли одна наука, – думал я, – наполнить смыслом мое существование?»

Что делаю я от самого рождения и поныне? Вгрызаюсь, можно сказать, в науку, словно кто-то подстегивает меня. Стараюсь сделать все, что в моих силах. Может быть, в каких-то областях цель и достигнута. И все-таки меня не покидает чувство, что я, подобно актеру, играю роль на сцене. Кажется, должно быть еще что-то, скрывающееся за этой ролью. Но понять, что это такое, не позволяет вечная гонка. В детстве учился, студентом учился, на службе учился, за границей учился, одна роль сменяла другую. Временами хотелось сойти с подмостков, смыть с лица красно-черный грим и не спеша поразмыслить о самом себе, разглядеть, что же скрывается за всем этим. Но кнут режиссера подхлестывал – и следовала роль за ролью. Не думаю, чтобы суть жизни состояла в исполнении этих ролей, наверное, истинное скрывается все же где-то за сценой. Хотелось проснуться, но сон завораживал. В такие минуты тоска по родине особенно обострялась. Я чувствовал себя водорослью, которую волны носят по неведомым далям, сотрясают глубины ее естества. Это уже не то, что актер на сцене. Правда, подобное чувство исчезало так же быстро, как и возникало.

Бессонными ночами представлялось, что жизнь моя так и окончится на подмостках. Долги ли, коротки ли наши дни – неведомо. Как раз тогда один наш студент заболел тифом и умер в больнице. Я навещал его в Charite

[190]

[Милосердие (франц.); здесь – название госпиталя.]

, когда не было лекций; мы виделись через стеклянную перегородку инфекционного отделения. Температура у него поднималась до сорока, и ему устраивали холодные ванны. Как медик, я считал, что переохлаждение японцу противопоказано, пытался консультироваться с коллегами. Но все говорили, что, раз он в больнице, вмешиваться в методы лечения бестактно и бесполезно. Так я и остался сторонним наблюдателем. Однажды, придя в очередной раз его проведать, я узнал, что этой ночью он скончался. Когда я увидел его мертвым, мне стало не по себе, подумалось: вот так и я однажды заболею и умру. Быть может, и мне суждено окончить свои дни в Берлине?

В такие моменты я думал прежде всего о родителях, с нетерпением ожидающих меня, и о других близких мне людях. Особенно я любил младшего кудлатого братца, который ко времени моего отъезда едва начинал ходить; мне писали, что не проходит дня, чтобы он не спрашивал, когда я приеду. Я представлял, как он огорчится, если вдруг скажут, что старший брат никогда не вернется.

Нет, умереть за границей, не выполнив поставленной задачи, я просто не имел права. Но это были абстрактные соображения, холодное чувство долга. Когда же я зримо представлял себе каждого из близких идущим за моими останками, меня охватывало неутешное горе от сознания своего Neigung

[191]

[Склон, скат (нем.); здесь – исчезновение.]

.

Возникали беспорядочные мысли социального характера, но в конечном счете все замыкалось на моей собственной individuell. Я полагаю, что смерть означает конец моего «я», сплетенного из нитей, тянущихся во многих направлениях.

С малых лет я любил литературу. Изучив языки, старался, как только позволяло время, читать иностранных авторов. И что бы я ни читал, всюду угасание своего «я» воспринималось как глубочайшая трагедия. Что до меня, то мое исчезновение не представляется мне таким уж несчастьем. Наверное, умирать от меча мучительно для плоти, смерть от болезни или яда связана с удушьем или конвульсиями, в зависимости от характера болезни или снадобья. Но сам факт собственной кончины страдания не причиняет.

Европейцы говорят, что только у дикарей страх смерти отсутствует. Возможно, я и есть дикарь, по их понятиям, но я помню, что внушали мне в детстве родители: ты родился в самурайской семье и должен быть готов к харакири. Я и тогда представлял себе, насколько это мучительно, но знал: надо превозмочь себя. Может быть, постепенно действительно превращаешься в дикаря. И все же я не могу согласиться с суждением европейцев.

Не стану уверять, что мне безразлична собственная жизнь. Правда, пока жив, не очень-то представляешь себе смерть, и все-таки горько от мысли о ней. Китайский мудрец сказал

[192]

[Имеется в виду Чжуанцзы.]

: «Жизнь – как хмель, смерть – как сон». Обидно, грустно. Чувствуешь щемящую пустоту в сердце. Охватывает невыразимая тоска. Это причиняет страдание, это причиняет глубокую боль. Бессонными ночами в Берлине, когда я лежал в своем garçon logis

[193]

[Холостяцкое жилище (франц.).]

, меня одолевали мучительные мысли. В такие часы все, что я делал на протяжении жизни, казалось пустой суетой. Возникало отчетливое чувство сценического лицедейства. В памяти всплывали беспорядочные обрывки услышанного от кого-то, прочитанного в буддийских или христианских книгах. Всплывали и исчезали, не принося ни малейшего утешения. Я перебирал факты и сведения, накопленные естественными науками, надеясь найти что-либо утешительное, но напрасно.

Вспоминается одна ночь. Захотелось почитать что-нибудь философское. С трудом дождался утра и отправился покупать «Философию познания» Hartma