Танцовщица [Сборник

Лично я благодарен ему за то, что он дал определение трех стадий иллюзий. Гартман сделал это, чтобы доказать несостоятельность взгляда на счастье как на цель человеческой жизни. На первой стадии человек надеется обрести счастье в этом мире. Он возлагает надежды на такие ценности, как молодость, здоровье, дружба, любовь, слава, но иллюзии ускользают одна за другой. Особенно это относится к любви, уж она-то оборачивается сплошным страданием. Пресечь сексуальные желания в корне – вот счастье. Жертвуя таким счастьем, человек в меру сил способствовал эволюции природы. На второй стадии человек надеется на счастье после смерти. При этом заведомо предполагается, что личность неуничтожима. Но ведь индивидуальное сознание гибнет со смертью. Обрываются все связи с миром. Третья стадия – это надежда на счастье в будущем, преобразованном мире. Предполагается поступательное развитие всего сущего. Но ведь как бы ни прогрессировал мир, он никогда не избавится от старости, болезней, несчастий и бедствий. И восприниматься они будут все тяжелее, потому что тоньше станут нервы. По мере общего прогресса будет прогрессировать и горе. Рассмотрение всех трех стадий свидетельствует о том, что счастье вообще недостижимо.

Согласно метафизике Гартмана мир устроен неплохо, насколько это возможно. Но если выбирать «быть или не быть», то предпочтительнее не быть. Он считает, что истоки бытия бессознательны. Отрицать жизнь бессмысленно, мир все равно будет существовать. Даже если нынешние люди поголовно вымрут, при новых благоприятных обстоятельствах появятся новые – и все начнется сначала. Поэтому Гартман считает, что человеку лучше утверждать жизнь, предаваться ее течению, смиренно принимать несчастья и уповать на то, что мир станет совершеннее.

Вникая в это его резюме, я качал головой, но по поводу неизбежности краха иллюзий сомнений не возникало. Я полностью разделял его Disillusion

[194]

[Разочарование (нем.).]

. Гартман признается, что три стадии иллюзий разработаны им под влиянием идей Max’a Stirner’a

[195]

[Макс Штирнер (1806–1856) – подлинное имя Каспар Шмидт, идеолог раннего анархо-индивидуализма.]

, и я стал читать Штирнера. Далее я пошел к еще более раннему Schopenhauer’y, потому что его называли основоположником всей философии подсознания. При чтении Штирнера я чувствовал, что вещи, деликатно выраженные у Гартмана, превращаются у него прямо-таки в хулиганство. Пусть рушатся все иллюзии, мое «я» все равно существует. В этом мире не на что полагаться, кроме самого себя. Следуя за Штирнером до логического конца, вы неминуемо приходите к анархизму.

Мне становилось страшно.

У Шопенгауэра уже просматривалась теория эволюции за вычетом того, что внес в нее Гартман. Еще не произнесено, что небытие предпочтительней бытия, но сказано: мир плохо устроен, его возникновение – ошибка. Покой небытия был нарушен в результате ошибки. Мир должен осознать это и вернуться к покою небытия. Что ни человек, то ошибка, поэтому небытие предпочтительнее бытия. Добиваться бессмертия – значит настаивать на ошибке. Конкретная личность умирает, но человек как биологический вид остается. То, что остается нетленным (в противоположность тому, что умирает), он именует волей – в широком смысле слова. Наличие воли делает небытие не абсолютным, а лишь относительным. Воля – это то же самое, что вещь в себе у Канта. Индивид возвращается в небытие. Спрашивается: как в таком случае смотреть на самоубийство? Биологический вид не исчезает в результате самоубийства индивида. Вещь в себе остается. Тем самым Гартман утверждает, что надо жить до тех пор, пока не придет естественная смерть. Подсознание, о котором писал Гартман, по существу, есть модификация той же самой воли.

Сомнения мои росли.

Тем временем прошли три года учебы за границей. Я так и не сумел обрести душевного равновесия, я уже должен был покидать цивилизованную страну, где, казалось бы, легче обрести наставников. Я имею в виду не только учителей во плоти, но и наших советчиков – книги, за которыми не надо было далеко ходить, почти все имелось в университетских библиотеках. При покупке книг здесь тоже не было трудностей, не надо было заказывать, а потом ждать месяцами. И такую благоустроенную страну приходилось покидать.

Родина дорога. Родина дорога как лучшая, близкая сердцу страна, как надежда. Но для настоящей работы в той области, которую я избрал, на родине пока что многого недоставало и потому уезжать было грустно. Но я подчеркиваю слово «пока». Один немец, долго пробывший в Японии и якобы до тонкости ее постигший, утверждал, что под небом Дальнего Востока нет и не будет условий для развития науки, что весь тамошний дух неблагоприятен для естественно-научного знания. Получалось, что мы обречены на вечное заимствование европейских идей – будь то Имперский университет или Институт изучения инфекционных заболеваний. Нечто в этом же роде утверждалось в пьесе «Taifun», которая с большим успехом прошла по европейским сценам после Русско-японской войны. Лично я не могу разделять столь безнадежный взгляд на японцев – не такое уж никчемное наше племя. Я говорю «пока что». С юных лет меня не покидает уверенность, что настанет время, когда научные достижения Японии будут заимствоваться Европой.

Простившись с благоустроенной страной, благоприятной для естествознания атмосферой, я отплывал на родину-надежду. Я должен был возвращаться, но не только по чувству долга. Весы моих устремлений… На одной чаше – благоустроенная страна, на другой – родина-надежда. У чаши благоустроенности были сильные, белые, ласковые руки, и все же весы склонялись в сторону надежды.

Сибирская железная дорога была еще не достроена, и путь мой лежал через Индийский океан.

Путешествие, даже когда оно длится всего один день, имеет любопытное свойство: туда едешь долго, обратно – быстрее. Так бывает и в том случае, когда путь продолжается сорок или пятьдесят дней. Не в пример тем дням, когда я, полный надежд, устремлялся в неведомый мир, возвращение происходило быстро и уныло. Сидя на палубе в плетеном шезлонге, я размышлял: какой же багаж везу я домой в своей корзине?

Что до естественных наук, то я везу не только набор сорванных плодов, но, надеюсь, и семена, которые в дальнейшем дадут всходы. Правда, для выращивания всходов у меня на родине нет почвы, по крайней мере, пока нет. Ох, как бы не пропали они понапрасну! От этой тревоги на душе было сумрачно и неопределенно.