Страница 61 из 124
Члены семьи Минобэ поселились у родственников. Бабушка Иори по имени Тэйсёин теперь жила у Миясигэ Ситигоро. Жена его Рун и сын Хэйнай, так никогда и не увидевший своего отца, переехали к Касихаре Синхатиро – дальней родне Аритакэ. Года через два бабушка Тэйсёин затосковала и попросила отправить ее снова к Рун, но вскоре, ничем особенно не болея, скончалась; было ей восемьдесят три года, а случилось это в двадцать девятый день восьмого месяца третьего года Анъэй
[186]
[1774 г.]
.
На следующий год, двадцать восьмого числа третьего месяца четвертого года Анъэй, во время эпидемии оспы умер пяти лет от роду Хэйнай.
Рун, не жалея себя, самоотверженно ухаживала и за бабушкой, и за сыном, неотступно находилась при них до самого конца. Она похоронила их в храме Сёсэндзи.
Оставшись одна, Рун решила поступить на службу в какой-нибудь самурайский дом и просила родственников подыскать ей подходящее место.
Вскоре пришло известие, что жене Мацудайры Тикудзэн-но ками Харуюки (происходившей из дома Курода в провинции Тикудзэн) требуется опытная прислужница. Родственники навели необходимые справки и порекомендовали на это место Рун.
Познакомившись с Рун, семья Курода немедля взяла ее на службу; это было весной шестого года Анъэй.
С того самого дня в течение тридцати одного года Рун служила в семье Курода. Она состояла при супругах четырех князей: Харуюки, Харутака, Наритака и Нарикиё – и дослужилась до высокого ранга. Ей было назначено пожизненно содержание на двоих.
Все эти долгие годы Рун исправно вносила пожертвования храму Сёсэндзи, на могилах семьи Минобэ постоянно курились ароматические свечи.
Получив разрешение уйти на покой, Рун навестила родственников, а потом уехала на родину в Аву. В те времена ее родовое селение называлось Макадомура уезда Асаи, ныне же именуется Эмимура в Аве.
Что же касается Иори, то, сосланный в Маруоку провинции Этидзэн, он в течение тридцати семи лет был учителем каллиграфии и фехтовального мастерства. В шестом году Бунка в связи с кончиной экс-сёгуна Сюнмэйина восьмого числа третьего месяца была объявлена амнистия, и Иори смог вернуться в Эдо.
Узнав о помиловании мужа, Рун поспешила в Эдо. Так, после тридцатисемилетней разлуки супруги встретились вновь и счастливо зажили во флигеле на улице Рюдомати.
1915
Блуждания
Взору открывалось необъятное море. Со стороны моря наступал песок; собираясь в складки, он создавал естественную дамбу. Именно такие места называют дюнами, они встречаются по всей Европе, начиная с Ирландии и Шотландии. Кое-где на дюнах росли сосны, раскидистые, красноствольные, еще довольно молодые.
Порядочно спилил этих сосен убеленный сединами старик, чтобы поставить себе здесь дом. Прежде, когда он еще занимался делами, строение служило дачей – две комнаты и кухня. Теперь он сидел в одной из комнат и смотрел на море – в той, что была размером в шесть циновок и обращена на восток.
Перед глазами тянулся песчаный гребень, перевитый корнями сосен; кое-где он осыпался, как бы демонстрируя себя в разрезе, вдали простирались бескрайние волны. Между горами и морем был еще ручеек, окруженный долиной, ручей петлял и впадал в море, у самых дюн его пресная вода смешивалась с соленой. В низине – несколько домов, обитатели которых занимались рыболовством и землею. На самых же песках ничего не было, кроме этой дачки. Местные жители здесь не селились: когда-то буря выбросила сюда шхуну с мертвыми рыбаками.
Ручей назывался Исими, местность – Кадзуса
[187]
[Ныне префектура Тиба.]
, море – Тихий океан.
Приближалась осень. Старик сегодня уже набродился по голубым пескам среди сосен в туманной дымке. Дома слуга Ясохати накормил его завтраком, и теперь он просто сидел в своей комнате.
Вокруг тишина – ни человеческого голоса, ни лая собаки. Лишь всплеск тяжелых, медленных волн в бухте нарушает утреннее затишье. Казалось, это пульс самой планеты. Впереди, оттуда, где волны смыкаются с небом, вставало солнце – оранжевый круг диаметром в сяку.
Он не спускал глаз с линии горизонта и явственно различал движение светила.
Зрелище навевало мысли о сущности Времени, о жизни и смерти. Вспоминались слова Schopenhauer’a: «Смерть с философской точки зрения – это бог-творец, указующий Musagetes»
[188]
[Имеется в виду Аполлон Мусагет.]
. «Что ж, – думал старик, – можно сказать и так. Ведь смерть неотрывна от жизни, думать о смерти – значит думать о прекращении жизни».
Стоит только обратиться к высказываниям разных лиц – и становится ясно, что почти все утверждали одно: мысль о смерти посещает человека все чаще по мере того, как он стареет. Оглядываясь на пройденный путь, старик думал, что с ним было не так.
В двадцать лет я откликался на события внешнего мира с чувствительностью девицы. Было время накопления внутренних сил, ничем еще не надломленных. Жил я тогда в Берлине. На троне восседал Вильгельм I, сумевший добавить изрядного веса варварски звучащему слову «Германия». Не в пример нынешнему Вильгельму II он не давил с демонической силой на низы, хотя социалистам и демократам нелегко приходилось под его естественной тяжестью. Сердцами студенческой молодежи в мире театра владел Ernst von Wildenbruch со своими пьесами о доме Hohenzollern’oв.
Мои дни проходили в лекционных залах и Laboratorium среди кипучей молодежи. Работалось легко, я ни в чем не уступал европейцам, бывает в них какая-то вялость и флегматичность. Временами я даже гордился собой. По вечерам ходил в театры, бывал в дансингах, забредал посидеть в кафе. Домой возвращался при тусклом свете уличных фонарей. Спешить было некуда, иногда задерживался до того часа, когда принимаются за уборку улиц дворники с тележками. Случалось и вовсе не ночевать дома.
Добирался до своего жилья. Находилось оно в большом многоквартирном доме. Отпирал входную дверь громоздким, вечно мешавшим мне ключом, поднимался не то на третий, не то на четвертый этаж, чиркал одну за другой восковые спички. Наконец входил в свою chambre garnie
[189]
[Меблированная комната (франц.).]
, где стоял высоченный стол, два-три стула, кровать, комод и трюмо – больше ничего. Я зажигал свет, раздевался, тушил свет и ложился в постель.