Страница 62 из 69
«Школой Балаура» или «Школой Дьявола» в румынских легендах и сказках называют загадочное учебное заведение, где колдуны-соломонары на протяжении нескольких лет обучаются темным искусствам. Их способности тесно связаны с погодной магией — прежде всего с умением насылать град и отвращать грозу от полей, нуждающихся в защите. Отношение к соломонарам в народе было двойственным: с одной стороны, их польза для любого крестьянина казалась очевидной, с другой — как и с любыми другими прислужниками Нефыртата, с ними предпочитали не связываться.
Легенда об одуванчиках (З. Бырсан)
[239]
[Bârsan Z. Povestea scălciuțelor // Gazeta Transilvaniei. 1902. Nr. 111, an. LXV. 19 mai / 1 iunie. P. 1–3.]
Всякому, кто покидал село весной, направляясь в сторону мельницы, бросался в глаза необычайно симпатичный пойменный луг, в самой низкой части которого виднелось довольно большое желтоватое пятно, словно там кто-то расстелил на зеленой травке платок, расшитый серебряными нитками. Я так хорошо помню место, повидавшее столько милых детских безумств, что сейчас, когда пишу эти строки, воочию вижу, как мы с Иленуцей, дочкой учителя, сооружаем шалаш и заводим такое домашнее хозяйство, что даже пролетающие над лугом птицы косятся на нас с любопытством.
Тот платок, расшитый серебряными нитями, был не чем иным, как плотным слоем желтых цветов, что разрослись на просторе. Они напоминали лесные маргаритки, только были побольше размером и пониже. Не знаю, как их величали в других краях, а у нас… у нас они звались одуванчиками
[240]
[Если точнее, scălciuțele (скэлчиýцеле), что представляет собой уменьшительно-ласкательное от регионализма scălcele (скэлчéле; куда более распространенное и привычное румынское именование одуванчика — păpădie, пэпэди´е). Прим. пер.]
, и мы, дети, переняли это название.
По воскресеньям после церковной службы мальчишки и девчонки, которые еще держались на ногах, отправлялись на луг с одуванчиками, и можно было увидеть малышей — кто-то забрался дальше, кто-то отстал, кому на что хватало сил, — шнырявших в кустистой траве, как будто их туда занесло ветром… Не знаю, существует ли сегодня этот обычай, и не хочу знать наверняка; мнится мне, что до той поры, покуда в моем селе будут дети и будут расти одуванчики на лугу возле мельницы, все останется таким же, как и прежде.
У входа в карпатскую деревню. Гравюра Джорджа Пирсона на основе фотографии Франца Душека, 1882 г.
Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882
Я вам, людям нового времени, хочу поведать о другом.
Меня всегда тянуло к деревенскому пастуху. Когда я подрос и перестал бояться мостика через овраг, мы с ним целыми днями пасли стадо на лугу. Он угощал меня тем, что было в белой домотканой торбе, а потом говорил:
— Знаю, теперь ты хочешь пить! Я пойду к колодцу, а ты мне подсоби, будь другом: ступай и пригони обратно ту корову, что отбилась от стада, — видишь ее?
В ответ я без единого слова хватался за посох. Я только этого и ждал! Стоило заполучить пастуший посох, и передо мной как будто открывался весь мир; я бегал, не чуя под собой ног, а когда возвращался, он уже протягивал мне шапку:
— Не спеши… да не спеши ты так, тебе на грудь течет!..
Ах, господи боже, какие были времена! До чего хорош был хлеб из торбы пастуха и до чего сладкой — вода из его шапки…
Через несколько лет, вернувшись домой после учебы в университете, я угодил в водоворот воспоминаний, связанных с местами, столь дорогими моему сердцу, и мне пришло на ум повидаться со старым пастухом. Когда я его разыскал, он лежал на траве, подперев голову правой рукой и надвинув на лицо шапку от ярких лучей солнца. Если бы он не поднял глаза, полные доброты, я бы его не узнал, очень уж бедолага одряхлел.
— День добрый, дедушка…
— И тебе не хворать, — ответил он, растерянно уставившись на меня.
— Не узнаешь?
Старик сдвинул шапку на затылок, несколько раз смерил меня взглядом с головы до пят, а потом просиял:
— Неужто сынок такого-то…
Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:
— Ох, не узнал — счастливым будешь! А ты прямо вылитый батюшка… Но где же ты был, почему так долго здесь не появлялся? Видать, по заграницам ездил?
— Нет, дедушка. Я тут, недалеко был — в городе учился.
Старик кивнул и опустил взгляд, как будто о чем-то задумался.
— В городе был? — Он немного помолчал. — Странно, что я тебя там не встретил… я туда ездил в прошлом году на Страстную пятницу… ну, поди знай… людей-то много… а что ты здесь ищешь?
Я сперва не знал, что ему сказать, и понятия не имею, с чего вдруг мне взбрело на ум ответить, что я пришел собирать одуванчики. Он расхохотался от души и сказал, что с одуванчиками я попал пальцем в небо, потому что их время прошло и летом уже ни одного не найдешь.
— А почему ты не погонишь стадо вон туда, дедушка? Взгляни, трава по колено.
Пастух тотчас же посерьезнел и перекрестился.
— Э-э-э, видать, ты не знаешь.
— Чего не знаю?
— Садись-ка рядышком, и я расскажу…
Я сел на траву возле него, и мне захотелось обнять и поцеловать этого человека, чья душа была так чиста; человека, который не знал ничего, кроме неба, луга, хороших родников и смирных коров, что были — как он сам говорил — его доченьками.
— Сам не видел, и батюшка твой тоже не видел… но вот что мне говорили… Дескать, когда-то жил в нашем селе один человек, до того богатый, что деньги мерял ферделами
[241]
[Фердела (ferdelă) — архаичная трансильванская единица измерения объема, равная примерно 20 л. Прим. пер.]
. Поди знай, как так вышло, может, он клад нашел… Взгляни-ка вон туда. Куда ни кинь взгляд, отсюда и до самого горизонта простирались его владения; он такое зерно выращивал, что слава шла по всей округе. Но при таком богатстве у него был единственный сын — надо признать, очень умный.
Через некоторое время то ли поп, то ли учитель убедили богача отдать мальчика в школу. Откуда бедолаге было знать, чем все закончится? Отправился сынок учиться и пропал лет этак на двадцать… Где он только не был! Вроде дошел и туда, где земля заканчивается и начинается море-океан… Да уж, много денег было у бедолаги-отца, и он ими щедро делился с сыном…
Пока этот самый сын ездил по заграницам, его батюшка сговорился с попом поженить отпрысков — ведь у попа была доченька, звали ее Флорика, и была она хорошенькая, всем на загляденье. Говорил дед Илие, упокой Господь его душу, что купали ее исключительно в молоке.
Ну так вот… вернулся сын богача домой, увидела его девица и влюбилась без ума, без памяти.
Наступили Русалии