Страница 58 из 69
Странствовал он три года, три месяца и три дня, пока не достиг того края, где жили родители. Когда проезжал мимо двора Сефера-царя, там его встретили царевы сановники и приняли, как самого дорогого гостя. А когда ехал через страну зын, те соревновались друг с другом, какая встретит его радушнее и окажет больше почестей.
И вот прибыл Фэт-Фрумос в родительское село, остановилась его карета перед лачугой батюшки и матушки, которые его не узнали. Когда он это понял, попросился переночевать. Старики его приняли и извинились за то, что не могут дать больше, чем имеют — ведь у них не было ничего, кроме той лачуги. Он извинения принял и поужинал чем бог послал. Ночью встал, тихонько вышел на улицу и, глядя на перстень, пожелал, чтобы вместо ветхого жилища возник грандиозный дворец.
Не успел он толком все осмыслить, как воздвиглись — вы только вообразите, почтеннейшие! — палаты великие со всевозможными украшениями, с просторными садами и чистыми источниками, ну просто диво дивное. А внутри? Все, что душе угодно. Кладовые, лавки, постели — дороже не бывает.
Проснулись утром дед да баба, увидели, что окружает их сплошное золото, и перепугались. Терли глаза, смотрели по сторонам, да никак не могли поверить в увиденное. Им все казалось, это сон.
Тогда вошел к ним Фэт-Фрумос, вынудил опомниться от изумления и признался, что он и есть их похищенный сын, ставший царем.
Как услышали дед и баба такие слова, от радости умерли и тотчас же воскресли. А потом начали его обнимать-целовать, он же лобызал им руки.
Прошел по селу слух, дескать, дед и баба разбогатели, а как — то и Господу неведомо, и бросился народ к ним, чтобы бросить взор на этакое чудо.
Как дошел слух до местного барина, он тоже отправился посмотреть на палаты, да и застыл, вытаращив глаза. Был он человек завистливый, со злобной душой. Не выносил даже мысли о том, что кто-то мог его превзойти в том, что касается казны или имения. Вот пришел он, чтобы самому убедиться в подлинности чуда, и задумал выдать за Фэт-Фрумоса одну из своих трех дочерей.
Пригласил барин царя к себе домой, чтобы завязать с ним дружбу. Фэт-Фрумос, человек честный и не знавший угрызений совести, приглашение принял — так уж заведено! И вот хозяин имения завел речь о женитьбе, дескать, был бы рад отдать за него любую из своих трех девиц, какая больше понравится.
Фэт-Фрумос заявил без обиняков, что женат и собирается вскоре вернуться к супруге. Да и поведал заодно, какая сила помогла ему построить чудесные палаты.
Тогда-то негодяй-помещик вместе со своими дочерями замыслил украсть перстень с пальца Фэт-Фрумоса. Прошло не так уж много дней, и пригласили они молодого царя на пир, чтобы вместе вкусить разных яств и хорошо провести время, ибо свидеться вновь не судьба, верно же?
Фэт-Фрумос, которому и в голову не пришло, что новые знакомцы что-то задумали, прибыл на пир. И вот когда все поели и попили сколько душе угодно да собрались встать из-за стола, злонравный хозяин попросил налить еще по одной — как говорится, на посошок. В кубок, который дали Фэт-Фрумосу, он подмешал без ведома гостя кое-какие сонные травы.
Тот выпил — и украл его разум Агиуцэ
[221]
[Агиýцэ — одно из именований черта в румынском фольклоре. Прим. пер.]
. Впал Фэт-Фрумос в оцепенение, подобное смерти. Голова бедолаги упала на грудь, будто он свернул себе шею. Взяли его за руки за ноги, уложили в кровать, и там он лежал до следующего дня. А пока Фэт-Фрумос спал, с его пальца сняли перстень, да и спрятали.
Когда Фэт-Фрумос проснулся, стало ему очень стыдно за случившееся. Он все каялся и мучился из-за того, что так опростоволосился и напился до потери памяти. Понимаете, он-то думал, что захмелел, поскольку хлебнул лишнего!
Придя в себя, отправился молодой царь домой, не заметив, что перстень исчез с его пальца. Вернувшись, увидел, что палаты сгинули без следа, а родительская лачуга вернулась на прежнее место. И опять Фэт-Фрумос покаялся в совершенной глупости, но, как говорится, после драки кулаками не машут.
Решил он возвратиться в свое царство, подальше от людей, чьи души черны от злобы. Родителей попросил отправиться с ним, обещая жизнь как в раю. Но они хотели упокоиться в том же селе, где появились на свет, и пожелали сыну спокойной жизни без дьявольских козней.
Бедолага Фэт-Фрумос, опечаленный утратой перстня и тем, что родители не захотели уехать к нему жить, сидел повесив нос и гадал, как бы все исправить. Тут предстал перед ним советник, посланный царицей.
— Что случилось, господин, отчего ты так кручинишься, себя не жалея? Неужто получил дурные вести из царства?
— Не получал я дурных вестей, почтеннейший. Но ты послушай, что со мной приключилось…
Слова потянулись друг за дружкой, будто бусины на ниточке, и Фэт-Фрумос поведал советнику все от начала до конца.
— Не печалься, господин, по пустякам.
— Да о чем ты говоришь? По-твоему, то, что я потерял перстень, такое редкостное сокровище — это пустяк? И ты считаешь мелочью, что мне придется разлучиться с родителями, не надеясь на новую встречу?
— Нет, господин мой, но нам надобно сперва друг друга понять верным образом. Если родители твоего величества не хотят поехать жить к тебе, можно и здесь обеспечить им славное житье-бытье, оставив кругленькую сумму — а денег у тебя, слава богу, достаточно. Что касается перстня, то и об этом позаботилась госпожа наша царица. Перед отъездом она дала мне вот этот перстень и строго-настрого наказала вручить, лишь когда я увижу, что уныние вот-вот одолеет твое величество. И кажется мне, что сей момент настал. Прошу!
Тотчас же он вынул из-за пазухи прекрасный перстень, не хуже предыдущего, и вручил царю, прибавив, что у этого сокровища свойство такое: если посмотреть на него и пожелать, пред тобою предстанут два арапа, которые исполнят любой приказ.
Так уж вышло, что тот самый барин как раз ехал мимо, направляясь по своим делам в повозке, запряженной четырьмя лошадьми. Фэт-Фрумос, взяв перстень в руку, посмотрел на него и пожелал, чтобы появились два арапа. И действительно, тотчас же пред ним возникли двое — черные, как дно котла, ловкие и проворные, словно барсы.
— Что прикажешь, господин? — сказали они.
— Хватайте того человека в повозке и не давайте ему спуску до тех пор, пока не отдаст перстень, который вероломно сорвал с моего пальца.
Видите ли, он уже сообразил, что захмелел на пиру в силу чьих-то нечистых помыслов; но не мог с этим ничего поделать, оттого и помалкивал.