Страница 55 из 69
и останавливают, совсем как на земных заставах, души умерших, стремящиеся на небо. Черти-мытари требуют у души отчета о добрых поступках; если таковых оказывается маловато, забирают одежды, которые раздают за помин души на протяжении сорока дней после смерти, а если и их недостаточно, отнимают погребальную монету, которую вкладывают в руку умершему. Если душа никак не может расплатиться с мытарями за свои грехи, они хватают ее и отправляют в ад.
У чертей, которые остались висеть в воздухе башкою вниз, изо рта постоянно течет слюна. Она называется
вражьими слюнями
. Слюни эти, Господь свидетель, много вреда приносят людям! Ибо попадают они в колодцы, ручьи и родники, в любые воды, и когда люди пьют из них, то пьют и вражьи слюни, а потом заболевают до смерти.
От болезней, что случаются из-за вражьих слюней, нельзя исцелиться, кроме как посредством церковных служб, миропомазания, почитания святых даров или прикосновения к мощам святых, что хранятся в каком-нибудь монастыре, но даже это не всегда помогает.
Вражьи слюни погубили бы все живое, но днем они теряют свою силу, потому что Святое Солнце их выжигает подчистую. Они лишь ночью вредят, от захода и до восхода светила
[218]
[Bălășel T. Revista “Șezătoarea”. Vol. XI. P. 173–175. Прим. Т. Памфиле.]
.
И конечно, происки злых духов нередко становились причиной того, что герой — Фэт-Фрумос, пусть даже он не всегда носит именно это имя, — не мог жить обычной жизнью, а вынужден был отправляться в странствия, надолго задерживаться в далеких краях и испытывать самые необыкновенные превратности судьбы.
Витязь, рожденный с книгой в руке (из собрания П. Испиреску)
[219]
[Legende sau basmele românilor, adunate din gura poporului de P. Ispirescu… P. 95–111.]
Жили-были дед да баба. До почтенных лет дожили, а детей у них все не было. Что только ни делали, как ни старались! Они бы обрадовались и хилому, больному дитятке — да и такого Господь не послал. Побывали у знахарок, колдунов и звездочетов, все надеялись, что окажется баба на сносях, но тщетно.
Вот состарились оба, и стало им грустно.
— Что же мы будем делать, баба, — сказал как-то раз дед, — ежели вдруг нагрянет пора нужды иль немощи? Ты же знаешь, я все сделал, что от меня зависело, но не дал Господь чадо, чтобы оно стало нам опорой, когда мы совсем одряхлеем.
— Ну! А чья же в том вина, дед? Ты-то знаешь, я везде и всюду побывала, исходила всех ворожей и целителей, все сделала, как велели, чтобы кто-нибудь сделался нашей отрадой в старости со всеми ее невзгодами — ох, и тяжкие они! Знать, не суждено…
— Давай-ка пойдем мы с тобой в разные стороны, посмотрим, куда нас воля Господня заведет, — чего впустую сиднем сидеть вдвоем, раз уж мы такие горемыки.
— Раз ты так решил, дед, расстанемся. Но кто же закроет нам очи, когда истечет отпущенный срок?
— А ты верно говоришь, баба; давай так: бери с собой платок, что был при мне в день нашего венчания, а я — тот полосатый рушник из твоего приданого. Каждый день будем на них поглядывать; когда увидим на ткани три капли крови, поймем — пора возвращаться. Это станет знаком, что кого-то из нас подстерегает смерть.
— Так тому и быть, дед.
Сказано — сделано. Собрались они в путь-дорогу, и каждый взял мешок заплечный: баба в свой положила мужнин платок, а дед — женин полосатый рушник, и один отправился на восток, другая — на запад.
Девять дней и девять ночей шли они, шли, все вперед и вперед. Спрашивали каждого встречного-поперечного, малого да великого, как бы им завести ребенка. Но на любой совет был один ответ: пробовали уже, толку никакого. Все искали того, кто скажет что-нибудь доселе неслыханное, да никак не находили.
На десятый день встал дед, вышел во двор — лицо умыть и отправиться дальше. Только взял в руки рушник, чтобы вытереть глаза, и что же узрел? Три капли крови на ткани.
«Пора возвращаться, — подумал он. — Одному Господу ведомо, что с моею бабой приключилось».
Пустился дед в обратный путь. Забыл про еду и сон — так старался не опоздать; и вернулся той же дорогой, какой ушел.
— Что стряслось, баба? — вскричал он, увидев свою вторую половину.
— А что со мной могло стрястись, дед? Искала я, стало быть, свой путь и спрашивала у каждого встречного-поперечного, не может ли он научить меня такому средству, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Но все мои вопросы и мольбы пропали втуне, зря я мозолила язык. И все-таки я шла вперед, пока не очутилась в большом-пребольшом лесу, какому нет равных, и в его дебрях так заблудилась, что уже не знала, как выйти к людям. Тут передо мною возник старик, такой ветхий, словно про него и смерть, и сам Господь позабыли. Я ему поведала, что искала и как сбилась с пути. Он, согбенный от бремени дней своих, присел рядышком, поговорил со мною и кротким голосом указал, какая дорога ведет к дому, — да и велел возвращаться, ибо Господь услышал наши молитвы.
— Так вот о чем был знак на моем рушнике?
— Выходит, об этом.
Решили они больше не разлучаться, а жить вместе, какой бы горькой ни была эта жизнь.
Через некоторое время баба сказала деду, что чувствует: понесла.
Ай-ай-ай! Видел бы Господь, как обрадовался дед, услышав такую славную новость!
Все ходил туда-сюда, счастливый, и не знал, за что хвататься, что бы такое предпринять.
И вот так дни шли один за другим, пока не миновали девять месяцев — и баба, коей помогала сама Богородица, произвела на свет младенца, милого мальчика, причем с книгой в руке.
На третью ночь, когда пришли урситоареле, вышло так, что дед бодрствовал. Ему, знаете ли, от радости не спалось, за три дня он ни разу не сомкнул глаз, все ходил вокруг бабы, заботился о ней и осведомлялся о самочувствии. Потому-то он и не спал, когда пришли владычицы судьбы, а сидел, забившись в угол, словно бедный родственник.
Когда начали урситоареле прорицать, дед весь обратился в слух и не упустил ни единого словечка.
Сказала старшая из них:
— Это дитя вырастет Фэт-Фрумосом и обретет богатство.
Средняя прибавила:
— Это дитя, когда ему исполнится двенадцать, похитят злые духи.
А младшая завершила:
— Коли спасется это дитя от злых духов, взойдет оно на царский престол.
От таких слов деду в сердце будто острый нож вонзился. Он же, понимаете, никак не мог смириться с тем, что сказала вторая из урситоареле. Им завладела великая тревога, и с того самого момента он начал придумывать, как уберечь своего сынишку от беды.
Рэшинари, пожилая пара. Фото Курта Хилшера, 1933 г.
Kurt Hielscher / Wikimedia Commons