Страница 28 из 69
Как-то раз во время такой охоты решили Мэр и Пэр сделаться назваными братьями и поклялись друг другу в вечной дружбе.
После такого решил Мэр, что больше не будет носить дорогие одежды, а только такие, какие есть и у Пэра, и родители, готовые на все ради любимого сына, который уже был не ребенком, а добрым молодцем, подарили и кухаркиному отпрыску такой же красивый наряд, какой был у царевича.
Теперь их и впрямь было невозможно отличить друг от друга. Не было в их облике ни одной несовпадающей детали. До сего момента, пока хоть по одежде можно было понять, кто есть кто, царица еще могла это стерпеть, но вот ее терпение иссякло. Она уже много раз, желая порадовать сына поцелуем, целовала сына кухарки, и еще чаще угощала чем-нибудь вкусным не царевича, а того, другого. Она опять задумалась над тем, что надо бы обязательно пометить Мэра, чтобы больше не путаться.
И вот как-то раз юноши приехали с охоты, а царица узнала сына, потому что он ей крикнул: «Мама!» Она подозвала его к себе и клеймом, в огне раскаленным, обожгла его правую руку.
Мэр взревел, точно лев, когда почувствовал клеймо, и сказал:
— Мама, ты погубила мою удачу! Теперь я один в целом мире, неудачник, и не знать мне покоя, пока я вновь не обрету удачу, ибо без нее мне жизнь не мила. Храни вас Господь, а мне пора в путь!
Царь с царицею, услышав от сына такие речи, от горя обмерли, взмолились, чтобы он не уходил, и Пэр его о том же просил, и весь народ, но впустую. Он одно повторял:
— Ухожу я, чтобы поскорее прожить жизнь неудачную и с Божией помощью вернуть себе ту, в которой есть место удаче.
Когда отправился он в путь-дорогу, названый брат Пэр два дня его сопровождал и просил, чтобы хоть ему Мэр раскрыл тайну своего ухода, ибо опасался, что царевич пожалел о своем решении побрататься с сыном кухарки.
— Слушай меня, брат, — ответил Мэр. — Матушка погубила мою удачу, а о чем я им не сказал, так это о том, что должен умереть; а вот ты, как увидишь на этом платке, который я тебе даю, три пятнышка крови, знай — я мертв. И тогда найди меня, и, если сумеешь, я верну свою удачу, но не ранее.
И он дал брату платок.
— Тогда, брат Мэр, я тебя не брошу и отправлюсь с тобой и, если случится какая-нибудь беда, тотчас же спасу.
— Молю тебя, брат, позволь мне продолжить путь одному и отправляйся на поиски, когда настанет час.
Обнялись они на прощание и расстались.
Мэр с тремя своими псами отправился через лес и вдали увидал огонек. Как приблизился, оказалось, это пастухи при овечьей отаре.
— Вечер добрый! — поздоровался Мэр.
— И тебе того же, чужестранец, — ответили пастухи, — садись-ка на этот бочонок, а то видно по тебе, что ты очень устал.
— Да не так уж сильно я устал, только утром в путь и отправился. Но сделайте милость, дайте немного воды, а то меня жажда замучила.
— Воды у нас нету, — ответили пастухи, — мы тебе дадим сыворотку, которую сами пьем.
Царевич впервые в жизни попробовал сыворотку, и она ему пришлась по нраву, но он не мог не спросить, почему же у пастухов нет воды.
— Ай, брат… — ответили пастухи. — Тут неподалеку поселился змей, который выпивает всю воду из нашего ручья, и овец становится все меньше — и он их жрет, и от жажды мрут. Мы хотели покинуть эти места, но он не позволит, он не успокоится, пока всех нас не съест. Похоже, что дни наши сочтены, да не только наши, и твои тоже, ведь он и тебя, как нас, отсюда не выпустит.
— Если псы мои его не одолеют, я буду с ним биться сам.
— И ты дерзнешь вызвать его на бой?
— С той поры, как исполнилось мне восемь лет, я со своими псами целыми днями охотился, еще детьми мы с братом медведей убивали, а теперь-то я уже добрый молодец, и как же мне не сразиться со змеем? Я верю в своих псов не меньше, чем в самого себя.
Не успел он договорить, как раздался в лесной чаще такой шум и треск, что овцы вместе с пастушьими собаками от испуга сбились в одну кучу.
— Вот и змей, — сказали пастухи, — опять у нас нескольких овец заберет.
Тогда добрый молодец позвал своих псов и ринулся к змею. Как приблизился к чудищу, что огнем из пасти дышало, молвил ему:
— Хватит свирепствовать, пламя из твоей пасти мне не вредит и даже не греет, потому что я тебя не боюсь.
— Ты кто такой, что осмелился встать на моем пути? — прорычал змей. — Уж не Мэр ли ты или Пэр со своими псами?
— Это я и есть, — ответил добрый молодец, — а ты почему донимаешь честных людей день за днем, житья им не даешь?
— Потому что сам хочу жить не тужить, особенно сегодня, когда сожру тебя и твоих псов без остатка, — сказал змей.
— Да что ты? — ответил Мэр и позвал своих псов. — Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте его и держите крепко.
Псы только этого и ждали: сразу же прыгнули на чудище и вцепились в шею. А Мэр взял и отсек ему голову.
Тело он отдал псам, а башку сжег, кости смолол в пыль и пыль эту рассеял по ветру.
Радость пастухов была безгранична, ибо теперь им некого было бояться и оставалось лишь пасти своих овец в тишине и спокойствии. Они горячо благодарили Мэра и просили, чтобы он принял в дар половину отары.
Мэр отказывался, но пастухи не желали слушать, и избавиться от них ему удалось, лишь пообещав, что он заберет эту половину на обратном пути.
Затем он с ними попрощался и отправился своей дорогой.
И вновь он некоторое время шел, пока поздним вечером не пришел в какое-то село; постучался к одной старушке и попросился переночевать. Она его приняла с радостью, ибо была богобоязненной женщиной и к чужакам относилась с добротой, как подобает румынке.
Когда стемнело, Мэр вытащил из дорожного мешка пойманную днем дичь и спросил старушку, не позволит ли она ему это мясо приготовить.
Она взяла и приготовила сама. Мэр, когда подумал, что мясо уже прожарилось, спросил хозяйку:
— Матушка! А где бы я мог у вас в селе купить немного хлеба? Не знаю, какие здесь порядки; может, ты бы сама и купила? Деньги-то вот они.